Читаем Преступление Мартына онлайн бесплатно

Родом Мартын с Волги. Отец его — рыбак. Мать — из богатой помещичьей семьи. Люди немало говорили о диковинной любви бледнолицей, изнеженной дочери помещика к нищему рыбаку Баймакову. Будто началось это у них с того случая, когда рыбак отважно спас девицу от неминуемой гибели на реке в бурю. Буря захватила помещичью дочь и ее спутников, двух баричей, в лодке, на самой речной быстрине. Лодку опрокинуло, баричи, спасаясь, бросились вплавь к ближнему островку, и тут вот Баймаков, оставив у островка свои рыбачьи снасти, поспешил на помощь несчастной. Он выхватил ее из разъяренных волн и, полумертвую, доставил на руках в усадьбу. С той поры был рыбак самым желанным гостем у барышни, а когда он долго не появлялся в усадьбе, она отправлялась к нему в поселок, уводила его к себе, а то на кряжи в лес.　

Сам Баймаков никогда не рассказывал Мартыну о его матери, а если, случалось, дед Стратон заводил о ней разговор, рыбак сурово одергивал старика на полуслове. Был он, отец Мартына, первым в поселке — что по рыбопромыслу, что по молодецким ухваткам и писаной красоте своей, но отличался смолоду самонравным характером и невесть чем объяснимой гордыней. Лишь много позже горькая рыбачья доля попримяла молодца, и стал он, как говорилось на улице, под стать всему сирому миру.　

В годы, когда Мартын подрастал, кто-то, чья пышноволосая бурая голова с зеленоватыми дремучими глазами напоминала голову старого медведя, не раз заглядывал в рыбачью избу. Суровый и властный, в темном длиннополом сюртуке с белоснежной крахмалкой на груди, незнакомец усаживался в красном углу и подолгу, пристукивая о половицу посошком, гневно кричал что-то в сторону кудлатого, угрюмо-молчаливого рыбака. Мартын, таясь на полатях, следил за гостем, и было всегда страшно, что у того на пальцах, охватывающих бронзовый набалдашник, горела смертная бледность.　

И вот в одно из посещений человек этот увез Мартына к себе в усадьбу, и здесь малец провел не одну неделю. Теперь отец, суровый и важный, приходил сюда, и опять разгорался у него жаркий спор с человеком, похожим на старого медведя.　

В усадьбе Мартын окружен был множеством красивых, ласковых вещей, но люди тут ходили за ним на цыпочках, крадучись, и напоминали конепасов в степи, подстерегающих с уздечкой в руках необъезженных стригунков. И особенно жуток был сам старик барин, который то принимался целовать мальца, то выкрикивал над понурою его головенкою злые, непонятные слова. Засыпая в голубом шелковом пуху постели, Мартын не раз видел склоненную к нему медвежью голову с влажными, страдальческими глазами человека. Дрема покидала ребенка, он вскакивал и, прижимаясь к стене, молча, в упор, глядел на старика, пока тот, пятясь, не скрывался за дверью. Тогда Мартын спускался с постели и, босой, в одной рубашонке, бродил по холодному и скользкому паркету, приникал к темным огромным окнам, слушал, затаившись, ночные шорохи пустынного барского дома.　

Позже узнал Мартын, что старый владелец усадьбы и отец вели из-за него чуть ли не со дня его рожения тяжбу. Рыбак оставался непоколебимым. Победил он и в тот раз, вернув сына в свою избу. Мальчонка справлялся уже с вертким челноком, помогал родителю устанавливать рыбачьи снасти и выгружать добычу из них, а вскоре дед Стратон, кержацкий начетчик, принялся обучать внука по священным своим книгам грамоте.　

Но тут снова в жизнь их вторгся старый барин. Это было вскоре после пожара, в котором едва не сгорел весь рыбацкий поселок; остались без крова и Баймаковы. О чем тогда беседовал с отцом гость из усадьбы, Мартын не слышал; беседа велась в стороне от шалаша. Проводив барина, отец долго перебранивался с дедом, и тут Мартын сообразил, что речь опять шла о нем. Дед Стратон настаивал уступить барину, отец колебался, а когда в разговор ввязался Мартын, твердя, что он ни за что не вернется в усадьбу, рыбак ухватил сына за шиворот и прибил его. И вот Мартын понял, что теперь-то уж его обязательно предадут.

Так оно и сталось. На той же неделе обоз из барских подвод доставил к шалашу рыбака гору свежеобтесанного леса, а наутро воскресного дня, когда дед, сидя с внуком за библией, укладывал в его память очередной божественный сказ, подкатила пара коней. Из нарядного шарабана вылез камердинер барина и покричал рыбаку, возившемуся на срубе, что прибыл за мальчонкою. Отец не спеша воткнул топор в гладко отесанное бревно, подозвал сына, сказал дрогнувшим голосом:　

— Поедешь на житье к деду, в поместье.　

На пути к усадьбе Мартын освободил руку из цепкой, тяжелой руки камердинера и, удрученный, затих. Защиты искать негде было, отныне он предоставлен самому себе, а коли так, то…　

— Ладно, ужо я всем, всем прижду!　

В этом возгласе подростка камердинер Василий расслышал угрозу.　

— Ах ты, звереныш! — сказал он с упреком. — К родному дедушке едешь, к счастливой жизни, а противишься!　

Мартын молчал. «Нет, — думал он, — дед у меня один — старый Стратон, да и тот отступился».　

С чувством обреченности и горькой обиды переступил он порог горницы, знакомой по первому подневольному житью в усадьбе: холодный, как ледяные залысины на Волге, паркет, огромные окна в глухой, сумрачный парк, галочьи гнезда у маковок лип.　

С той поры время как бы остановилось для Мартына. За окнами, в усадьбе, день сменялся ночью, ночь — утром, лето — осенью, осень — снежными поволжскими метелями, а жизнь в доме держалась, как гнилая вода в глубокой заводи: не шелохнется, не двинется. По утрам желтоволосая гувернантка в кружевной наколке и круглых очках обучала Мартына французскому языку, а попутно и хорошим манерам; позже, к полудню, из соседней деревни приезжал школьный учитель и занимался с барчуком по родной грамоте. Вечерами дежурная няня вела мальчика на половину деда. Старик допускал внука к руке, пахнущей то ли имбирем, то ли мятой, усаживал его против себя и принимался рассказывать ему о русских и нерусских городах, о морях и реках, о людях, какие жили на круглой, как арбуз, земле, и о всяких знаменитых героях и путешественниках. Кончались уроки деда тем, что внук засыпал в кресле, и его на руках уносил в постель усатый камердинер Василий. К весне первого года житья здесь Мартын уже не предавался внезапным, беспричинным слезам, не вскакивал по ночам с диким воплем в постели и не пытался бежать из дому. Последний побег его хотя и увенчался успехом — он благополучно добрался в родной поселок, — но через день, с зарею, отец увел плачущего навзрыд сына обратно в имение, и с этого времени оборвались нити, какие еще связывали отца и сына.　

Казалось, Мартын покорился судьбе. Он научился при встречах с дедом шаркать ножкою, приветствовать его на французском языке и ничем не выражать своей неприязни к этому осанистому, строгому старику, вечно облаченному в темный длиннополый сюртук. А неприязнь росла, переходя в ненависть ко всему, что окружало его в доме самозваного деда. Обычно замкнутый, молчаливый, внук иногда позволял себе всякие бесчинства, и особенно доставалось от него гувернантке. Он нарочито коверкал французскую речь и проделывал на занятиях такие вещи, что однажды француженка, не выдержав, прокричала ему по-русски: «Негодный выродок, мужлан!» — и хлестнула его по плечу линейкою. Этого было достаточно, чтобы «выродок» выказал себя полностью. Он перехватил из рук женщины линейку, сломал ее о колено и затем обеими руками вцепился в букли своей наставницы. Тут как раз в классную комнату заглянул дед. На той же неделе француженки не стало в доме.　

После этого случая все, кто услужал Мартыну, заметно избегали его, встречаясь с ним лишь по необходимости, выполняя свои обязанности. Все живое, казалось, отступило от него, он жил один на один, в пустоте, довольствуясь всегда покорными ему мертвыми вещами. Случалось, на весь день он скрывался в каком-нибудь укромном уголке запущенного парка, и ему доставляло удовольствие слушать призывные голоса слуг и не откликаться им.　

Изредка, раза два в месяц, Мартын вынужден был, обрядившись в праздничный костюм, выходить в гостиную, полную приезжих, мужчин и женщин. Впрочем, эти нечастые вечера с визитами из соседних поместий по-своему развлекали Мартына. Он подмечал обращенные на него любопытные взоры, ловил кинутые украдкою фразы о необыкновенной красоте мальчика, о «прелестном даре несчастной любви» и прочем. Не без удовольствия вставал он по просьбе деда в кресло и читал наизусть что-либо из Пушкина. У него была удивительная память, он мог, не сбиваясь, произносить большие куски　из «Руслана и Людмилы». Ему аплодировали, им восхищались, женщины осыпали его поцелуями, и это продолжалось до того часа, когда какая-то дальняя родственница деда, белокурая толстушка, усаживалась за рояль. Тут о Мартыне забывали, и он с завистью и обидой посматривал из своего угла на музыкантшу. Как бы разгадывая настроение внука, дед подзывал его к себе, клал ему на голову руку и что-то невнятно нашептывал. Может быть, и впрямь самозваный дед любил его? Да нет же, нет! Дед был и оставался чужим Мартыну. Мало того, дед и сам не скрывал порою холодного недружелюбия к внуку. В этом особенно убедился Мартын, заглянув однажды с дедом в большой и пустынный зал, что вечно стоял на замке. Дед вел его сюда с тою молитвенной торжественностью, с какою старый Стратон, начетчик, входил с внуком в свою древнюю часовню. Недоставало лишь крестного знаменья, которым обычно осенял себя Стратон при входе в молельню.　

Просторная, как каретный двор, зала была в белых колоннах, и на стене ее, противоположной ряду окон, висели в потемневших золоченых рамах портреты дам и кавалеров; иные были в париках, с голубыми лентами через плечо и звездами на груди. Пройдя к самой большой и нарядной, осыпанной розами раме, дед опустился на колени, а Мартын поднял голову и замер на месте, встретившись с темными, влажно мерцающими глазами юной женщины. Мартына поразили эти отуманенные не то обидою, не то жалобой глаза — и неожиданная улыбка на полных, ярких губах. Чудилось — глаза женщины полны слез, и ее улыбка походила на солнечный луч сквозь пелену тумана.　

— Это кто? — спросил Мартын и, не получив ответа, пролепетал: — Она умерла, да?　

— Да, — глухо откликнулся дед, — она умерла, даруя тебе жизнь.　

Похоже было, что старик плакал, но когда внук склонился к нему, из-под вскинутых пегих бровей глянуло на него что-то такое враждебное и жестокое, такое неутолимо жестокое, что, вздрогнув, внук отшатнулся. Дед протянул к нему руку, может быть с тем, чтобы опереться, подымаясь с колен, но Мартын, уже не владея собою, отпихнул старика и вдруг кинулся к выходу. И там, на пороге, услышал за собою дрожащий от гнева голос. Дед послал вслед ему бранное слово, то самое, какое сорвалось когда-то с уст гувернантки. И тут снова голову подростка пронизала мысль о бегстве… Но куда и к кому бежать, где укрыться?　

В ту ночь, выждав, когда в доме все уснуло, Мартын вылез через окно наружу, в парк, пробрался к беседке у пруда и уснул здесь на ветхой, скрипучей скамье. Ему снилось, будто он плыл с отцом по Волге в челноке и за ними, преследуя их, бежал, прыгая с волны на волну, человек с медвежьей головою. Он рычал, как и подобало зверю, а из пасти у него вырывалось розовое пламя, и все вокруг было розовое — вода, небо, дальний берег. И на берегу стояли люди, голосисто что-то кричали, но что — разобрать было невозможно.　

Проснулся Мартын от близкого говора и, открыв глаза, в просветах беседки увидел розовое небо.　

Нет, то не было утренней зарею, ночь еще таилась у ближних кустов, и там, под густым шатром старой липы, было совсем темно. Мимо, к пруду, шли люди, по голосу Мартын узнал среди них камердинера Василия. Василий объяснял кому-то, что пожар этот не иначе, как в усадьбе Алсуфьевых, и что там, пожалуй, опять мужичье орудует. И еще донеслась к Мартыну фраза, заставившая его насторожиться:　

— Ну, теперь наши, вяземские, того гляди подымутся, а подымутся — не миновать и нам беды!..　

С этой ночи все в доме насторожилось, как перед близкой опасностью, дед сделался беспокойным, не спал по ночам, бродил из конца в конец поместья, подозрительно вглядывался в лица своей челяди и на внука не обращал внимания. Забывали о Мартыне и те, кто услужал ему.　

Теперь он мог покидать постель когда хотел, идти куда хотел, заниматься чем угодно. Учитель из соседней деревни запаздывал на занятия, а однажды и вовсе не явился. Все это было ново и волновало Мартына, как если бы не сегодня, так завтра жизнь его должна была перемениться, и тогда… Он еще не представлял себе, что будет с ним дальше, как не представлял вполне и того, что происходило за границами усадьбы. Напрасно пытался он вслушиваться в разговоры, заходить чаще в дворовую. Его под каким-либо предлогом гнали прочь или в самый разгар беседы умолкали. Между тем он спал и видел ту самую беду, о которой Василий говорил в памятную ночь, при пожаре у соседей. В чем точно заключалась беда, он не знал, но догадывался, откуда она идет, кто ее несет.　Это весь тот неохватно огромный мир, что начинался за воротами усадьбы, пролегал через рыбацкий поселок и терялся в синих далях, среди деревень… Ах, если бы побыть сейчас у отца, послушать деда Стратона, потолкаться среди людей, на берегу! В эти тревожные недели у Мартына переменились как будто и мысли об отце, дрогнула, начала таять неизбывная до того обида на него. Порою Мартыну даже чудилось, что то, о чем в людской говорили как о беде, не могло быть бедою там, в рыбачьем поселке, и — кто знает? — быть может, отец Мартына, как и он, Мартын, только и ждал того, чтобы беда грянула над поместьем деда.　

Как-то под вечер в передней послышался Мартыну голос отца, прежний грозный голос, перед которым отступал старый барин… Но нет! Голос принадлежал совсем незнакомому человеку, которого Василий торопливо провел на половину барина.　

— Исправник к нам пожаловали, — сообщил камердинер встревоженному мальцу.　

Шли дни — отец не показывался. Зато в усадьбу прибыла и расположилась как дома ватага стражников с винтовками. Близилась осень, все реже полыхало деревенскими пожарами ночное небо, и снова — час в час, минута в минуту — являлся учитель, и, как раньше, гудел праздничный говор в гостиной, гремела музыка белокурой толстухи, ощупывающе приглядывались к Мартыну те, что встречали его в доме впервые. За окнами, среди сизой мглы, крутила поземка… Ночь надвигалась, жуткая, без просвета, ночь.