Читаем Преодоление онлайн бесплатно

Село, где началась жизнь Николая Сергеевича Костромичева, стоит на берегу продолговатого озера с заводями, заросшими камышом. Особого названия озеро не имеет. Если кто из заезжих спрашивает, что за озеро, ему говорят: «Озеро и озеро!» И поясняют: «На картах вроде бы значится — Озеро́!»

В озеро впадает речка Озеровка.

По берегу ее и раскинулось село — Озерковка.

Будто бы на месте нынешнего села сперва ютился хуторок. Потом возникла деревенька, которая незаметно переросла в село. Но и за селом осталось хуторское название.

Речка Озеровка выходит из густых лесов с болотинами и низинными лугами. Отчего в ней и летом держится полая вода. Поэтому в селе исстари в ходу лодки, делать которые наловчились многие.

Озерковцы были еще большими мастерами гнуть полозья, мастерить сани и легкие возки. Зимой на санях, как весной, летом и осенью на лодках, открывалась дорога в любой уголок здешних низин и топей. В зимнюю пору, по масленицам, в селе устраивались веселые санные катания. Готовились к ним с осени и ждали как самого желанного праздника. На эти катания съезжались из всех окрестных сел и деревень. Такой съезд гостей объяснялся еще и тем, что мимо озера через село по узкой гряде проходил большак, соединявший некогда два тракта, а потом железную и шоссейную дороги. И кто бы куда ни ехал из лесных селений, выезжал непременно на Озерковку.

Село расстраивалось. Дома ставились фасадом друг к другу, окна в окна. Посреди села через Озеровку перекидывался проезжий мост. Налаживались еще пешеходные лавы, но их сносило в половодье и они не всегда восстанавливались.

Первым от озера, на небольшом мыске в устье реки, стоял дом Григорьевых. Это было тихое и уютное место в тупичке. Григорьевым завидовали. А хозяин дома, Степан Васильевич, отвечал завистникам, что тут предок их, Григорий, давший фамилию роду, первым из всех хутором поселился. Ему не с кем было ни спорить, ни рядиться. Не поселись он, не было бы и теперешнего села.

Наверное, Григорьевы и до Степана Васильевича, кому выпадала доля владеть усадьбой на мыске, так думали. Но Николка Костромичев слышал и запомнил слова дяди Степана.

Место на мыске было не только красивое, но и для хозяйства удобное. Все под рукой. Рыба у дома ловилась. Лес в любом месте руби — водой сплавить его к дому пара пустяков. И зимой от мыска по льду во все стороны прямые дороги.

На веку нынешних озерковских стариков дом Григорьевых дважды перестраивался: отец Степана, Василий Савельевич, после революции отгрохал обширную хоромину, чтобы себе и скотине было просторно под одной крышей. Двух сыновей женил и отделил. Остался с младшим, Степаном, в котором приметил прилежание к земле и домовитость. Женил и его и ждал внуков. Появились внуки, но жизнь круто изменилась. В селе образовался колхоз. И сразу большой дом стал неуютен для человеческого жилья без большого хозяйства со скотиной. Степан, набрав уже силу, порывался было дом перестроить. Но старик рьяно воспротивился. Сказал сыну вгорячах, что проку теперь не будет в деревенской жизни. Все стало не твое. И ты сам не свой, а казенный, раз собственной полосы в общем поле у тебя нет. Иди и гни спину на неизвестно чьей земле, голодранцам на радость. А они тебе и спасибо не скажут. Так что лучше в город податься, как умные люди делают. А дом и таким свой век доживет.

Старшие братья Степана так и поступили — уехали в город. А Степана в город не потянуло. Побывал у братьев, погостил и вернулся. Сказал Дарье, своей жене, о городской жизни:

— Живут, как в склепе, в тесных каморах. Может, с деньжонками у них и посвободне, но прок-то один. И мы не голодаем. Обуты, одеты. Это все наживное. Но чтобы вот озеро да река рядом и поля, которые я пашу, — приволья такого не заработаешь и ни за какие деньги не купишь. Что ни говори, а все тут мое… На картине не увидишь такого веселья для души и глаза. Нет уж, не житье мне там. Хлебороб я. Да и семья у нас. Куда с такой обузой двинешься. Ребят вон четверо. И старики хворые…

Починил Степан Васильевич крыльцо, подкрепил лагами углы отцовского дома и остался в Озерковке. Схоронил стариков, занемогших как-то разом от перемены жизни, и решился по-своему строиться. Утеплил большой кладовой сарай, сложил в нем печку и переселился на время с семьей в этот сарай. С двумя плотниками раскатал стены старого дома, срубленного из выстоявшегося елового леса, вывел под новый дом фундамент из камней, которых было вдоволь по берегу озера, и начал возводить стены.

План своего дома у Степана Васильевича был простой: поставить два пятистенка, между ними — теплая прихожая, вроде сеней, и кухня с русской печкой и легкой плитой. Из сеней во все комнаты двери. Подполье чистое, невысокое, чтобы уж ни овец, ни телят под полом не держать.

Своим планом Степан Васильевич поделился с архитектором, приезжавшим на лето в Озерковку. Архитектор план одобрил. Посоветовал фундамент сделать понадежней под углами.

— Иначе дом неровно осядет, — предупредил он, — перекосится.

Но это и сам Степан Васильевич знал не хуже архитектора.

Еще сказал архитектор об окнах и дверях, высоте потолков. Тут же взял лист бумаги и нарисовал черным жирным карандашом весь дом, как он будет выглядеть построенным. Приладил веранду с юго-западной стороны и летние комнаты под самым коньком крыши.

— Построй вот так, — сказал архитектор, подзадоривая Степана Васильевича. — Летом приеду к тебе пожить в верхних комнатах. Мест красивее не видывал, да и все тут родное душе…

Это было в тридцать седьмом году. Старшему сыну, Алешке, подходила пора служить в армии. Николка был моложе Алешки. Степан и хотел с ними вместе сделать основное. И младший сын, и дочка подсобят. От учебы сыновей не отрывал. Но для навыков, как он говорил, приучал к осмысленному делу. Больше всего Степану Васильевичу хотелось зародить у сыновей стремление с малых лет «руки к жизни приучать». Если в руках появится «трудовой зуд» — они и голову заставят работать. А важнее дома — что тут может быть? Когда ты построил дом, хорошее жилье, рассуждал он, тебе и другое захочется сделать. И хлеб в поле вырастить, город выстроить, А это уже не для себя одного.

Чего Степан Васильевич хотел и чего добивался от своих сыновей — это Николка осознал потом, когда сам многое перевидал. Он жил у дяди Степана за сына. Поначалу не знал, что не родной. Наравне со всеми работал, учился, строил заветный дом, не гадая, что будет у него с этим домом связано.

Отправляя старшего сына Алексея в армию, Степан Васильевич наказывал ему:

— Ну вот, Алеша, за то, что мучил работой, не обижайся. Честный труд на земле не пропадает. Ум человеку от него. Жизнь только трудом и украшается. Другого нет. Образование у тебя десять классов. Это для тебя главное. Но вы с Николкой стали еще богаче, оттого что не лоботрясничали. Вот дом отстроили. Для всех для вас это. И другим в пример. Не корысть иметь, а радость от сделанного — вот что тут. Никола следом на службу пойдет. Возвратитесь — живите. Тесно кому будет — руки у нас есть… Главное, чтобы согласие между собой оставалось.

Степан Васильевич работал в колхозе на разных машинах: конной косилке, жнейке, конных граблях, сеялке, на молотилке. Зимой в кузнице чинил эти машины. В МТС, на трактор, не хотел идти, хотя трактор и считал главной силой в крестьянстве. Но работа в МТС, как объяснял он, поденная. Каждый раз не на своем поле, то в одном колхозе, то в другом. А это не по нем. Крестьянин должен быть на своей ниве от пахоты и до жатвы.

Дом он строил с сыновьями урывками, вечерами, в ненастья и когда выпадали свободные дни зимой и осенью. Переселились в него через год, весной. Жили в наперво отделанной солнечной половине со стороны озера. Называли эту половину веселой: и вода, и небо, и зелень в окнах. Еще через год отстроили и вторую половину. Незаконченными остались только летние комнаты под крышей.

Озерковские мужики, дивясь усердию Степана, говорили, что окна в его доме больно высоки. А до потолка даже Ване Покладову, самому высокому мужику в селе, рукой не достать. В холода из таких палат все тепло враз выдует озерный ветер. А чтобы натопить — не одну печку надо. Дрова устанешь возить…

Приезжали к Степану братья на лето. Пили чай на веранде, шутили, что перед колхозами не то что самого Степана, а и всю бы родню до третьего колена за его буржуйскую постройку как пить дать раскулачили бы и на Соловки сослали. Вот на прежнюю отцову хлевину и то разные там активисты косились. Не такой, вишь, дом, как у них у самих… Будь старик жив, уж порадовался бы. Любил он просторное жилье. И к колхозу было стал привыкать. Упрекал сыновей в письмах: «Поторопились, ребята, уехать».

Видно было, что братья по-хорошему завидовали Степану. И не тому, пожалуй, что Степан новый дом построил, а что он у земли остался и владеет озером, рекой и всем вокруг. Но сами они возвращаться к земле уже не хотели. Оба работали на больших заводах. Скучали по полям, по озеру. Но изменять рабочему классу, как они говорили, не было резона.

Окончив десятилетку, Николка, совсем неожиданно, решил поступить в военное училище. Дядя Степан не похвалял, но и не удерживал. И Николка подал заявление. В училище его приняли, и он летом тридцать девятого года уехал в Ленинград. Степан Васильевич устроил ему проводы, как и Алексею. И слова напутные сказал за столом.

— Видать, ты, Никола, совсем отрываешься от земли, — с горечью вроде бы попенял ему. — Армия от человека всей жизни требует. И ей, как и земле, тоже нужны хорошие люди. Но ты знай, если что… тут и твой дом. Твой труд в него вложен, и твоя в нем доля. Отцу твоему, Сергею, от чистого сердца я слово дал быть тебе отцом, — повторял он уже говоренное Николке. — Вместе с ним гражданскую ломали. Но мне-то потрафила судьба, а ему нет. Он-то, как и ты вот, военным хотел быть.

А перед самым отъездом Николки в Ленинград Степан Васильевич, будто чуя роковое, уединился с ним и все вновь пересказал ему об отце, умершем от тяжелых ран, когда Николке не исполнилось еще и четырех лет.

Матери своей Николка совсем не помнил. Она умерла от тифа. И он остался с отцом. Но и при жизни отца больше находился в доме у дяди Степана и тети Даши, так и не заметив, что случились какие-то перемены. Долго не догадывался, что не родной им. Сказал ему об этом чужой человек.

Николка шел из школы. У реки догнал его парень. Одеждой не отличался от своих озерковских парней, но Николка его не знал и поглядел искоса: «Зачем подошел?» А тот ласково, вкрадчиво спросил мальчика:

— Ты чей будешь-то?

— Коля Григорьев, — ответил Николка, как говорил в школе.

Парень взял его за плечо, остановил, повернул лицом к себе. Снял с левой руки рукавицу и резко, будто ударом, приподнял Николкин подбородок. Тут же склонился к его уху и сказал, что он не Коля Григорьев, а приемыш…

Николка был сбит с толку. Ласковая речь парня не вязалась со смыслом злых слов о каком-то другом Николкином отце, красном комиссаре. Ошеломленный, Николка слушал непонимающе. Но вот ненависть парня дошла до сознания мальчонки… Николка забился в руках парня, пытаясь вырваться, закричал: «Ты колдун, колдун злой. В тебе нечистая сила сидит, как в Аниске… Колдун, уходи, уходи», — повторял он с детской яростью.

Из глаз брызнули слезы обиды, и он еще пуще, на всю улицу, закричал негодующе:

— Врешь, врешь, я Григорьев… Я все папе расскажу, я тебя запомню…

Парень схватил Николку за шею, оцарапав ногтями горло. Николка сразу не почувствовал боли, вырывался, продолжал кричать. Парень заозирался и поспешно ушел тропкой за реку.

Николка остался стоять на дороге. Тихо заплакал. Тут же вспомнилось, теперь уже с обидой, как мальчишки в ссоре обзывали его ни с того ни с сего сироткой, стараясь этим побольнее задеть. Мальчишкам он не поддавался, и они перестали дразнить. Но и взрослые часто при виде его заводили между собой разговор о сиротах. То, что эти разговоры могли быть о нем, — у него и мысли не возникало. А тут вдруг подумалось, что, может, и о нем. А позавчера к ним приходила Аниска, беззубая старуха. Поговорила с матерью и отцом, тайком погладила Николку по голове. Погладила вроде бы ласково, с жалостью. И сказала зачем-то: «Батьку-то с маткой слушайся, уважай». Будто он не слушался, не уважал. Потом каким-то странным взглядом поглядела на него и ушла.

Старуху Аниску в селе считали колдуньей. Так и звали — Аниска-колдунья. Только ни отец, ни мать не верили в ее колдовство. Аниска была им какой-то дальней родственницей, потому и заходила часто. Пила со всеми чай. Но они, ребятишки, все равно ее боялись. Особенно Юлька, самая младшая. Юлька и с Николкой делилась своими страхами, говорила, что Аниска похожа на бабу-ягу. «За милую душу может маленьких украсть…» — шептала Юлька тайно Николке.

Под впечатлением страхов Николка и крикнул чужому парню, что он колдун. Может, только превратился в молодого, мерещилось Николке, потому и говорит как Аниска-колдунья…

Но в душу уже что-то и другое запало. Постояв на дороге, сам не зная зачем, он побежал в обратную сторону от своего дома. Опомнился, когда оказался за околицей. Вернулся.

Шел домой и вроде бы уже не домой. Плелся медленно, неся неразрешимое для себя сомнение.

Дома молча прятался. На другой день вместо школы ушел через озеро в лес, «чтобы там замерзнуть». Прибежал домой Алексей:

— Папка, Колька пропал. В школе не был.

Его нашли в лесу сидевшим под сосной. Женщины, полоскавшие в проруби белье, видели, как мальчонка со школьной сумкой прошел по льду в лес. Дядя Степан побежал по следу.

Дома Николку растерли, сбегали к той же Аниске-колдунье за травами, отогрели горячим питьем. Уложили на печку. К нему тихонько забралась Юлька. Прижалась, обхватила его шею ручонками. Зашептала, чтобы было тайно:

— Братик мой миленький, не уходи больше в дремучий лес замерзать. Я сразу умру, как ты замерзнешь. И мама наша умрет, и папа. Только Алешка и Сережка не умрут. Они не жалеют тебя так. А я тебя жалею, ты мой хороший братик.

— А я встретил колдуна, — сказал тоже тайно-претайно Николка Юльке. — Злого очень. Злей нашей Аниски-колдуньи. Он меня хотел околдовать, но я закричал. От колдунов надо криком спасаться. Если сразу не закричишь, потом станешь кликушей, как околдованная невеста Манька.

Юлия сжалась в страхе. Своим детским сердечком почувствовала Николкино горе. Понимала уже, что случилась с ним какая-то страшная беда и в этой беде надо его жалеть. Ей тогда было шесть лет, а ему почти девять.

Этот детский шепот Юлии, жалость ее к нему так на всю жизнь и запали в душу Николке.

Наутро, когда опасность простуды миновала и Николка поотошел, стал разговорчивее, тетя Даша выпытала у него, что же с ним случилось.

— Ничего, сынок, — успокаивал, узнав обо всем, дядя Степан. — О твоем отце и твоей матери мы с мамой и не думали ничего от тебя скрывать. Ждали только, что вот подрастешь, повзрослеешь… Но злодей нас опередил. А раз так вышло, то, видно, настала уж пора. Что тут ждать… Кто-то из наших с твоим отцом врагов мстит вот и тебе. Тут дело понятное. И впредь надо опасаться такого…