Читаем Предсказание дельфинов онлайн бесплатно

Вольф Вайтбрехт

Предсказание дельфинов

Хельга Хубер поднесла влажную, блестящую фотографию к слабому зелёному свету лампы и критически её осмотрела. Затем сделала следующую, а потом ещё одну. Смотри, подумала она, никто не сможет сделать лучше: контрастно, блестяще, неплохо оформлено... Она невольно улыбнулась. Туристическое бюро заказывает одно и то же снова и снова, и ему всё мало: Золотая крыша, Мария-Терезиен-штрассе, Хофкирхе и Карвендель. Она делает это для них четыре или пять лет, и это становится просто идеальным. Потом они печатают это на глянцевой бумаге в своих элегантных изданиях, которые все слишком красивые и блестящие по сравнению с повседневной жизнью Инсбрука; Но это приносит ей что-то, пусть даже и не очень много, — подумала она, — как будто золотые, богато украшенные стрелки часов в Инсбруке ни на йоту не сдвинулись, как будто ничего не произошло в огромном мире, который расширяется с каждым днем.

И всё же чуть меньше четверти года назад они открыли обсерваторию на Луне. Она называется - Терра вырытая на сорок семь этажей в твёрдой коре, с потрясающими научными удобствами, плантациями водорослей, фонтанами и телескопом, который, как считается, должен быть феноменальным. И всё это под синим флагом ООН; русские и американцы работают там вместе. Чудо обсерватории, пожалуй, захватывает дух. Ещё более поразительным было - чудо - общности, которое поначалу одни подвергали сомнению, подозревали и осуждали, но затем защищали и приветствовали другие: ВОСТОК И ЗАПАД ВСТРЕТИЛИСЬ НА ЛУНЕ, РАЗБИТЫЕ ЕЩЁ ДО ОТКРЫТИЯ? ЛУНА РАЗДЕЛИЛАСЬ НАДВЕ? ЛУНА – ВЕЛИКИЙ ПРИМЕР – УСПЕХ ВСЕХ ПРОГРЕССИВНЫХ СИЛ! Газетный лес всё шелестел и шелестел.

Мир стал шире и интереснее, и она, Хельга Хубер, тридцатиоднолетняя блондинка, крещёная католичка, сидит в своём углу в Инсбруке, встречает приятных людей в традиционных костюмах, поправляет шарф Терезы, чтобы не было видно зоба, и ставит её перед могилой Андреаса Хофера. А её Бертель, приват-доцент доктор Бертель Хубер, дни и ночи напролёт размышляет о легендах и сказках, пишет о них учёные книги, и их печатают, слава богу, что хоть печатают. И вот они живут среди сеппельхозенов и эльфов и довольны; действительно ли они довольны?

Она вымыла руки. Разве открылась дверь? Было необычно, что он возвращался сейчас; было всего одиннадцать. Она подбежала к нему. - Что случилось, что-то случилось? Университет сгорел? - Он выглядел странно, вешая пальто на вешалку, такой изможденный, такой замкнутый, словно она редко его видела.

- Что случилось?  — переспросила она.

Наконец он открыл рот. - Здравствуй. Ну же, будь хорошей, сделай нам кофе. Он нам понадобится. Университет сгорел, ты абсолютно права.

- Не говори глупостей, иди сюда, садись. Не делай перепуганную рожу!

Он даже не подумал сесть. - Представьте себе, — начал он на пороге гостиной, — что Хольцапфель вызывает меня меньше часа назад и сообщает, что министерство урезало университетский бюджет, в результате чего Сенат не в состоянии… И ему, как декану, выпала неблагодарная задача сообщать мне об этом, хотя я уверен, что он всё прекрасно понимает… Короче говоря, он хрюкает и хрюкает, и заявляет, что Сенат отныне не в состоянии покрыть расходы на литературу, которые доктор Хубер должен выполнить — он именно сказал - выполнить — его venia legendi. Более того, ожидается сокращение зарплаты, и, к моему утешению, как он объяснил, не только мне.

Хельга взяла его за руку и усадила в кресло.

Разве это не свинство? — продолжал Хубер, едва разминая ноги. - Они засунули это в спину математикам, нет, отняли у нас, как у умственно неполноценных. Это называется адаптацией университета к научно-техническому прогрессу и подготовкой к 2000 году; не смешите меня, ну, спасибо!

Он сел напротив неё и смотрел на неё. В его глазах пылал гнев. На щеках появились пятна, которых никогда раньше не было. Он был похож на маленького мальчика, которого мать позвала домой на ужин после очередной драки: красный и немного вспотевший, с взъерошенными волосами.

- Сначала кофе — ответила она, снимая заляпанный белый халат, который носила во время работы.

- Знаю, тебе не обязательно так выглядеть. Глупо так накручивать себя, я это и сама понимаю. Но на этот раз это уже слишком… -

- Что ты хочешь сделать? Твои коллеги уже знают? А студенческий комитет? В Вене это просто так, с нуля, не сделаешь… -

- Да, можешь. Ты читал – в одном из последних выпусков судебного документа его Величества – что почтенная альма-матер отстаёт в развитии, что мы только сейчас приближаемся к тому, чего другие страны, например, ГДР, успешно достигли семь, восемь, девять лет назад? Вот тебе и решение высшей олимпийской мудрости: Зевс сокращает; избавляется от фольклора, он его всё равно ненавидит, компьютер теперь сделает это левой рукой, нет, они сделают это последним, самым худшим транзистором.

Ей стало немного легче. - Ты почти смешон, когда злишься. Но я бы так не расстраивалась. То, что твой Зевс – не крёстный отец, а бык, праведный, почтенный, – не новость, и мы давно знаем, что в Вене хотят не отставать. Они вспоминают нашего Рода. Рода с его знаменитым различием между Австрией и Италией: вечно синее небо смеётся над Италией, а весь мир смеётся над Австрией. И в Вене это не любят.

- Настоящая государственная измена, – ответил он; вокруг его глаз залегли лёгкие морщинки, и она поняла, что худшее уже позади. Он также спросил: - Разве ты не обещал кофе?

- Подать?

- Да, прошу. Чтобы можно было подумать. Я просто не допущу этого. Особенно сейчас, когда другие страны тоже так благосклонно относятся к моей монографии.

 соблазнительно распространялся аромат кофе. Если у покоя и есть запах, подумала Хельга, то это может быть только кофе. Бертель сделал первый глоток и щурился, как кот на полуденном солнце. - Теперь всё в порядке, – подумала она, но Бертель заявил:

- Я поеду туда.

- Куда?

- В Вену, в министерство. Беру с собой все пресс-релизы из-за границы. Посмотрим. У меня смутное предчувствие: их ужалил мерзавец, мерзавец, но не тот.

- Не будь таким грубым и не говори таких вещей в министерстве, ради Бога, сдержись, даже если будет трудно. Покажи свою самую обаятельную сторону, она у тебя тоже есть – подумала она. - Конечно, ты прав. Ты не можешь всё терпеть. Иди туда, я тоже имею это в виду. Или тебе сначала к Зевсу?

- Зевс от Зевса. К тому же, я ему не пара. Лучше иди. Привет, я здесь, почему и кто тебя дезинформирует?

- Лучше не зацикливайся на финансовой стороне – увещевала она его. - Ты хорошо зарабатываешь, так и говори, даже если это неправда. Слава богу, тебе не нужно полагаться только на университет.

- Речь идёт о принципе. Если международное научное сообщество признало важность моих исследований, то мне должны платить столько, сколько принято здесь, в стране.

Хельге было знакомо упрямство и мужское слово - принцип Она была бессильна против него. Молча она убрала чашки со стола.

- Чемодан вон там — сказала она. - Помочь? Зная тебя, ты сейчас едешь ночным поездом. Уверена, билеты у тебя уже в кармане? -

Наполовину виноватый, наполовину довольный, он кивнул и сказал: - Спасибо, справлюсь.

Пока он собирал вещи, в голове проносились тысячи мыслей. В Вену. Из-за Хольцапфеля, Зевса и финансовых порезов. Со временем в его голове всплывало всё больше воспоминаний о детстве, тесно связанном со столицей. Почему он действительно хотел туда поехать? Чтобы снова увидеть этот город, Дунай, Штеффель? Не столько в соборе Святого Стефана, сколько в министерстве, где он хотел изложить свою позицию. Да, именно так. Он был очень далеко, когда слишком подробно осматривал рубашку, которую должны были подарить путешествующему лорду.

***

Вена. Это было давно, в первую зиму после войны. Тогда он ещё был одним из тех, кто любит брюки. Мать привезла его сюда, к бабушке, потому что в столице распределение продовольствия было выгоднее, чем дома, в Инсбруке. Тогда всё вращалось вокруг распределения.

Бабушка была строгой женщиной. Она не баловала своего единственного внука. Ему приходилось подчиняться; часто он получал сильную пощёчину от её старой, костлявой руки. Бабушка была трудолюбива. Несмотря на свои годы, она ходила стирать бельё в чужие дома. К господам, так они это называли. Она не излучала особого тепла. Лишь много позже Бертель понял, что она выгорела, выгорела изнутри.

Дедушка погиб в Галиции во время Первой мировой войны. Так что она осталась одна с двумя сыновьями. Для всех них это были годы голода, и только упорным трудом ей удалось выжить, чтобы все наконец смогли свести концы с концами.

Вена была чем-то новым и захватывающим для маленькой Бертель – машины, гудящие, скрипящие, ярко-жёлтые трамваи, толпы людей, и он посреди всего этого, за руку бабушки, которая тянула его, чтобы он не заблудился в суете.

И было ещё кое-что, что завораживало его: солдаты. Они носили разную форму; некоторые были в коротких пальто и держали в руках маленькие чёрные палочки, которыми играли. Французские офицеры, сказала бабушка. Вскоре он научился различать цвета и покрой мундиров, но самыми странными для него были русские. Когда он встречал их на улице, они казались ему немного пугающими. Зимой они носили длинные, землисто-коричневые пальто, доходившие почти до земли, и странные меховые шапки на головах. Словно медведи, они топали и покачивались по венским мостовым. Нужно было быть осторожным. Они никогда не давали маленькому Бертелю жевательную резинку, как весёлый американский лейтенант, живший по соседству и говоривший по-немецки.

Однажды весной Бертеля одного отправили купить что-нибудь для бабушки. Ему нужно было пройти мимо огромного здания с колоннами, - Комендатуры как сказала ему бабушка. Перед дворцом стоял часовой с автоматом на груди. Бертель посмотрел на странного солдата с другой стороны улицы сначала робко, потом пристально. Бабушка всегда слишком быстро тащила его за собой. Русский был без пальто; в конце концов, уже была весна, и Бертель заметил, что у него ноги, как у всех остальных. На них были начищенные чёрные сапоги, блуза были туго затянута поясом, а из-под пилотки выглядывал клок светлых волос. По возрасту еще мальчишка. У мальчика был маленький, смешной нос пуговкой и весёлые глаза, усеянные веснушками; это было видно издалека.

Хотя Бертель и разглядывал красноармейца с безопасного расстояния, он заметил это, и коротышка показался ему довольно бледным и изможденным. Во всяком случае, часовой с большим автоматом подмигнул Бертелю и рассмеялся, а Бертель, поначалу испуганный, в конце концов нашёл это забавным и тоже рассмеялся. - Русский надо мной посмеялся – подумал он, продолжая идти.

С тех пор русские стали для него настоящими людьми. С ногами, глазами и ртом, которые заставляли их смеяться. Но в них всё ещё оставалось что-то чуждое, что-то, что прилипло к ним, особенно потому, что постоянно это повторяли взрослые.

Он должен был думать обо всём этом, собирая чемодан. Потому что ему хотелось оказаться в том самом дворце, перед которым стоял тогда часовой, этот весёлый Иван или Сергей, или как там его звали. Там, в бывшей комендантской, находилось Министерство культуры. Он хотел войти, обременённый тревогами, жалобами и стопкой зарубежных пресс-релизов, которые, как правило, хорошо и с замечательным осмыслением освещали его книгу - "Фантазия и реальность – сравнительное изучение истории, легенд и сказок Тироля".

***

Пронзительно прозвенел звонок, возвещая об окончании перерыва в конференции. Вопреки всем обычаям, у дверей Большого зала венского дворца Хофбург собралась толпа, словно никто из участников конференции не мог дождаться возвращения на свои места.

Боковые ярусы, где теснились люди, тоже быстро заполнялись. Стук стульев, обитых выцветшим бордово-красным бархатом, смешивался с обрывками разговоров со всего мира, эхом отражаясь от стройных мраморных колонн.

Холодное великолепие просторного зала, залитого приглушённым светом двух огромных хрустальных люстр, контрастировало со строгим убранством президиума конференции. Там, на заднем плане, было растянуто прямоугольное светло-голубое полотнище, изображающее земной шар в серебряных очертаниях, обрамлённый двумя лавровыми ветвями – символом Организации Объединённых Наций. А над этим сине-серебряным, этим мерцанием устремлённой в будущее надежды, висел австрийский федеральный орёл – чёрный колосс в красно-бело-красном нагруднике, растопырив когти и держа в одной руке молот, а в другой – серп; старый двуглавый орёл Габсбургов, сгоревший в огне Второй мировой войны и ставший после освобождения символом республики. Символ, гротескно контрастировавший с реальностью, не только с имперско-королевской атмосферой этого зала, но и со всем внешним миром.

Звон стульев стих, и в зале повисло шуршание – результат перелистывания тысяч страниц программы конгресса, словно все хотели убедиться, что сейчас выступит именно Джон Г. Уилер.

Знаменитый зоолог никогда прежде не выступал на международном конгрессе. Высокий, худощавый американец широким шагом прошёл между рядами стульев к кафедре, открыл портфель, сменил очки и окинул взглядом аудиторию, откуда его встретила волна любопытства. Затем он коротко поклонился председателю и начал тихим, сухим голосом.

Семён Коньков внимательно выслушал первые несколько предложений, держа ручку в руке. Через несколько минут он сунул её в нагрудный карман. То, что американец объявил о мозговом индексе, можно было найти в любом школьном учебнике биологии. Взаимосвязь между корой головного мозга и лежащими в её основе вегетативными нервными центрами у различных млекопитающих:

Жираф 38

Медведь 42

Обезьяна 62

Слон 145

Дельфин 175

Человек 214

Уилеру не пришлось бы проделывать весь этот путь из Флориды в Вену! Коньков с нетерпением ждал рассказа о дельфинах Уилера, а американец выдал одни лишь банальности! Конечно, тому, кто никогда не занимался этой темой, было бы интересно узнать о свойствах кожи дельфинов и о том, что известный инженер по гидродинамике Крамер в 1955 году пришёл к выводу, что кожа дельфина представляет собой вершину совершенства и утончённости его патентов, поданных в 1938 году, на снижение сопротивления течению жидкостей. Но, в конце концов, это был международный конгресс учёных-биоников, а не вечернее занятие в колледже! Коньков взглянул на главу делегации, сидевшего рядом с ним.

Профессор Сахаров, подперев лицо рукой, правой рукой рисовал в блокноте закорючки, замысловатые круги и завитушки цифр. Должно быть, он заметил взгляд Конькова, потому что поднял голову, слегка приподнял левую бровь и едва заметно пожал плечами.

Это успокоило Конькова.