Читаем Председатель Томский онлайн бесплатно

29 октября 1979 года в почтовое отделение города Ромбардю (США) поступила бандероль до востребования. Посылка пришла из СССР от некоей Каролины Рамирес, проживающей в г. Серпухове. Из четырёх тысяч жителей Ромбардю никто не мог выговорить слово «Серпухов», не знал, кто такая Каролина Рамирес и не ждал от неё посылок. Следующая бандероль пришла спустя ровно год, а ещё через четыре месяца – третья.

Начальник отделения распорядился не отправлять бандероли назад, так как ожидал со дня на день ребят из ЦРУ. Хранение подозрительной корреспонденции принял на себя старейший в городе почтальон Трэвис Кларк. С 1980 по 1983 годы он получил ещё две таких посылки. ЦРУ ими не заинтересовалось, никто даже не позвонил в Ромбардю. Приняв последнюю бандероль, Кларк решил взглянуть, что там внутри. В свёртках оказались самиздатовские книги, набранные на печатной машинке и аккуратно переплетённые в картонные обложки.

80-е годы были временем, когда Америку потрясали истории с пришельцами, воровавшими добропорядочных граждан из провинциальных городков, таких как Ромбардю, пачками. Поэтому на безобидные посылки из России всем было наплевать.

Кларк перенёс книги из почтового отделения к себе домой и начал изучать русский язык. К сожалению, предмет оказался слишком трудным для пожилого почтальона, и он не продвинулся дальше азбуки. Усвоенных знаний хватило на то, чтобы расставить книги в алфавитном порядке, но уже это Кларк считал большим делом. Спустя четверть века после его смерти дочери Терри и Линн попытались разыскать следы Каролины Рамирес, для чего в 2017 году посетили Москву, но успеха не добились. Они передали нам всю русскую библиотеку отца, которую мы представляем на суд читателя.

– Зачем же вы, товарищ профессор, ей хер-то приделали? – возмущалась Вера. – Где это видано, чтобы у бабы причиндал висел, да ещё такой, свят-свят…

Райцес молчал. Меньше всего ему сейчас хотелось вступать в дискуссии с поломойкой. Ему и самому не нравилась эта затея с мужскими гениталиями, он неоднократно пробовал отговорить товарища Томского от идеи гермафродитизма, но тот всякий раз отрезал: революционная необходимость.

– Вот доложу я на вас, куда следует! – не унималась Вера. Райцес махнул рукой. Доноса он не боялся: ну кто поверит в эту чушь?

Она парила в огромной колбе, заполненной жидкостью. Райцес замедлил созревание гомункулуса, чтобы получить наконец результат – три предыдущих образца погибли из-за слишком высокой скорости биохимических реакций. В 23:05 она открыла глаза. Райцес немедленно телефонировал Томскому:

«Приезжайте, она в сознании!»

Томский прибыл тотчас. Он вбежал в лабораторию и подскочил к колбе. Обнажённая женщина с признаками мужчины, заключённая внутри сосуда, казалась нереальной. Гомункул, совершенный человек. Она смотрела на него ясными ярко-голубыми глазами, слегка наклонив голову набок. Её ладони касались стенки колбы. Она медленно потянулась к Томскому, прильнув к стеклу. Их взгляды встретились.

– Суккуб, настоящий суккуб! – прошептал Томский. – Спускайте воду!

Райцес принялся откачивать воду из колбы, а Томский отошёл в сторону и закурил. Пока убывала амниотическая жидкость, Райцес настраивал гидравлику, чтобы поднять колбу. Наконец, всё было готово.

Она сидела на полу в чёрном круге, служившем основанием для стеклянного футляра. Томский не мог отделаться от мистических аллюзий: «Дьявол пришёл в мир», – подумал он, глядя на образец.

Томский сощурился и медленно, разделяя каждое слово, произнёс:

– Как тебя зовут?

– Каролина, – ответила она божественно прекрасным сопрано.

– Я – Михаил Павлович, а это – Яков Львович.

В отличие от Томского, Райцес не ощущал никакой неловкости, у него не было чувства сюрреалистичности происходящего. Им овладела мания экспериментатора, азарт учёного, упивающегося своим открытием.

– Михаил Павлович, надо бы освидетельствовать, – шёпотом сказал он, наблюдая, как образец одевается в халат, – я сам не возьмусь, нужен медик.

– Категорически нет! – Томский сжал губы в нитку.

– Есть у меня человек, надёжный. Доктор Халудров, – не унимался Райцес. Томский сурово взглянул на него.

– За сохранность государственной тайны отвечаете головой!

– Так точно, Михаил Павлович.

Доктор Халудров приехал под утро. Это был высокий, седой старик азиатской внешности, одетый в тяжёлое чёрное пальто и потрёпанный костюм. Раздевшись в прихожей и вымыв руки, он без лишних слов приступил к осмотру. Спустя 20 минут доктор глухо произнёс: «Патологий не обнаружено, кроме Hermaphroditos», – после чего быстро оделся и направился к двери. Райцес пошёл провожать.

Всё это время Томский курил одну папиросу за другой, у него слезились глаза и нервно подёргивались уголки губ.

Рассвет Томский и Райцес встретили за чаем. Оба выглядели вымотанными.

– Надо бы проверить половую способность образца, как думаете, Яков Львович?

– Не рано ли, Михаил Павлович? Только что из пробирки, клиническая картина не ясна, а вы сразу, так сказать, в бой?

Томский бросил на Райцеса недобрый взгляд и, стряхнув пепел, многозначительно произнёс:

– Вам партия доверила ответственнейшее задание. Можно сказать, судьба революции сейчас в ваших руках. Не этих, понимаешь, педерастов из Коминтерна, а ваших, Яков Львович! Потом, что я скажу Политбюро? У товарищей этот вопрос самым острым образом… стоит… Тьфу!

Томский затушил папиросу и решительно поднялся.

– Вечером везите её ко мне на дачу в Болшево. А сейчас спать. Голова кругом, чёрт!

Одевшись, он собрался уходить, но вдруг остановился.

– Почему Каролина?

Райцес пожал плечами.

(Поётся на мотивы оперетты Кара Караева «Неистовый гасконец»)

Томский:

Председатель:

Томский:

Председатель:

Бухарин:

Томский:

Голос:

Председатель:

Голос:

Рыков:

Председатель:

Томский:

Председатель:

Ворошилов:

Томский:

Председатель:

Хор:

– Принимая во внимание сложность иранского и китайского вопросов, а также недавние провокации англичан, – Томский расхаживал по комнате, диктуя текст, который Каролина молниеносно набирала на пишущей машинке «Ремингтон», – полагаю правильным…

Томский вдруг остановился. Постояв немного в задумчивости, он проговорил:

– А я ведь раньше стихи писал. Вот к примеру:

Томский порылся в портфеле и извлёк фотокарточку:

– Вот… Это мы на пятом съезде партии. Вот я. А это Ленин. Седьмой год, молодые…

Каролина сочувственно улыбнулась. Томский смутился и замолчал.

– Я вот что подумал, Яков Львович. Надо бы ей судьбу какую-то определить. Понимаете, о чём я? – спросил Томский.

– Да-да, документы выправить, рабфак, партячейка…

– Нет, не то, – Томский выдержал паузу. – Вот возьмём, к примеру, переселение душ. Душа, соединившись с телом, проходит астральный путь, а провидение играет судьбой как картой, и ставка в этой игре – жизнь.

Райцес округлил глаза.

– Или вот, допустим, предсказания иллюминатов…

– Михаил Павлович, наука…

– К чёрту науку! – Томский сделал решительный жест. – Не для того мы поднимали революцию, чтобы слушать, что наука чего-то там не может или сомневается! Рабочему классу нужны не относительные истины, а абсолютные! Если мы не заставим себя это понять и принять, история сметёт нас так же, как смела гнилой царизм. Как вы можете этого не видеть?!

Томский подошёл к большому книжному шкафу и, порывшись, достал старый фолиант.

– Вот, возьмите. Прочтите. И затвердите как правило: наука – лишь средство, а цель… она там, – Томский указал вверх.

Райцес хотел уснуть, но не мог: в голове роились мысли. Он взял в руки книгу, которую дал Томский. На обложке золочёными буквами было написано: «Колода судеб». Открыв на случайной странице, Райцес прочёл: «Ключник призывал Церковь отказаться от христианской проповеди, так как это мешает свободе выбора. Задачу Святого престола он видел в увеличении количества грешников и пополнении ада. Преисподнюю рассматривал исключительно утилитарно – как некое полезное производство, где грешники должны трудом бесконечно искупать свою вину. Концепцию рая автор сформулировать не успел».

Райцес захлопнул книгу. Ему вспомнились слова одного почтенного отца семейства, который, узнав, что его дочери практикуют спиритизм, изрёк: «Ну положим, я могу поверить, что дух Льва Толстого приходил к вам, но я ни за что не поверю, что он с вами, дурами, целых два часа разговаривал». Райцес улыбнулся и, закрыв глаза, моментально уснул.

– Ну что, будешь сотрудничать, падла? – спросил Котька Гонтштейн – однокашник, друг и просто замечательный парень. Всё детство в Киеве они провели вместе. Котьку зарезали в пьяной драке в девятнадцатом.

Райцес хотел что-то сказать, но не мог: все зубы у него были выбиты, во рту – кровавая каша. Он сидел на стуле, руки были связаны за спиной. Попытался встать, но ноги не слушались.

– Зря сопротивляешься, и не таких ломали, – уверенно сказал Котька. – Ты бы лучше придумал, что дальше делать будешь.

Райцес оглядел комнату. Это была небольшая каморка с неровными стенами и без окон. Стол, пара стульев – другой мебели не было. Грязная лампа свисала с потолка. Райцес попытался вспомнить, как он сюда попал. Запомнилось только, что его долго били какие-то люди в грубых кирзачах, время от времени прерываясь на перекур.

– Яша, пойми, тебя всё равно заставят оперировать, – продолжал Котька, – хочешь ты этого или нет. Сейчас не то время, понимаешь? Я тебе как другу говорю: они никого не жалели и тебя не пожалеют.

Это сон, подумал Райцес. Он попытался проснуться – отчаянно заелозил и заорал, чтобы шевельнуться в реальности или издать какой-нибудь звук, но это не помогло. Сон не проходил. Райцес попробовал ещё – безрезультатно.