Читаем Предощущенья онлайн бесплатно

   Анатолий СМИРНОВ

 ПРЕДОЩУЩЕНЬЯ

      Стихотворения

   Анатолий СМИРНОВ

 ПРЕДОЩУЩЕНЬЯ

     Стихотворения

        Ярославль               2012

УДК 82-1

ББК 84 /2 Рос=Рус/ 6-44

 C50

C 50 Анатолий Смирнов. Предощущенья: Стихотворения —Ярославль: Издательский дом «Печать», 2011 -92 стр.

ISBN  978-5-9902377-9-5

От автора: в стихотворениях этой книги  много бытовых реалий, которые следует отнести скорее к журналистике, чем к поэзии. Но глубинные  изменения, происходившие     в российском обществе в последние десятилетия прошлого века и начале нынешнего,

во многом и видны  через эти реалии. В целом же основной темой книги, как и в предыдущих моих сборниках —"Осенний человек"/1996 г./ и "Скверы"/2010 г./ — является тема бытия  простого человека в непростых условиях русской действительности.

ISBN  978-5-9902377-9-5

© Смирнов А.П., 2011

©Издательский дом «Печать», 2011 

Но слышу, слышу лисий хвост

след заметающего времени.

*   *   *

Защемило в груди от печали

по грядущим таинственным дням,

как в далёком и юном начале,

где я жил ощущеньем огня.

Полыхало за дверцею в печке,

полыхало и выло, как зверь;

а косматая ночь на крылечке

когтем ветра царапала дверь,

и небесные чёрные силы

в снег вжимали продутый барак

так, что злей и угрюмей могилы

был к окну присосавшийся мрак.

Но гудело и ухало в сердце

пламя чувств, не имевших имён,

и казалось: открой только дверцу —

будет сердцем весь мир озарён...

А теперь впрок имён мне хватает,

чтобы чувства уложить в постель

и не пламя в груди полыхает,

а загробного мира метель;

за окошком смущённые тени

убегают во мглу фонарей...

Так откуда же это щемленье

о непрожитой жизни моей?

3

      ВРЕМЯ    БАРХАТНЫХ ЗНАМЁН

   РЫБИНСК 

Мотор скворчит, как жир на сковородке;

водитель хмуро курит "кэмел" свой;

стоят деревья в выцветших пилотках

вдоль улиц, словно лагерный конвой.

За ним мелькают зданья, светофоры,

а впереди асфальт уходит в синь...

Как невелик, однако, этот город

из окон перелётного такси!

Он больше мне в щербатых тротуарах,

во встречных взглядах серо-синих глаз —

во всём, что я случайно и недаром

в амбарах скряги-памяти запас.

Вот вытащишь какую-нибудь рухлядь —

плетённый стул, луну, осколок дня —

и чувства дрожевое тесто пухнет,

шипит и просит формы и огня.

ИНВАЛИД

У базарных ворот, при дороге,

ниже всех проходящих людей

он торчал, абсолютно безногий,

над убогой каталкой своей —

на подшипниках грубые доски —

и темнее асфальта ладонь,

         4

а в губах — перламутра полоски,

из Берлина губная гармонь.

Бородатый, хмельной, полужуткий,

лбом со шрамом к асфальту клонясь,

выдувал он о сопках манжурских

на дрожащей гармонике вальс...

Рядом бодро галдели старухи,

предлагали укроп и лучок,

но отец, пошептав мне на ухо,

в руку толстый совал пятачок.

Подходил я к изнанке берета,

раскрывал вдруг вспотевший кулак

и на горстку потёртых монеток

опускал осторожно пятак,

и к отцу отбегал, что в сторонке

поджидал со стыдом на лице;

а у бабки в шкафу — похоронка,

что пришла до меня, об отце...

Пробивные хрущёвские годы

снова храмы громили окрест

и оттаявший запах свободы

замерзал, как предутренний лес;

прорастало российское пьянство

в подворотне, в скверу, в гараже...

Но и бледный росток христианства

прорастал в моей бедной душе!

1960-ые

О, дух годов шестидесятых,

ты — вкус китовой колбасы

и репродукторов раскаты

о птицах звёздной полосы!

       5

Ворвался в дом наш телевизор

и мир расширился для глаз,

любой кумир стал грозно близко:

Стрельцов, Альметов — вижу вас!

Росли дома, росли заводы

вокруг и в тундровой дали,

и очереди за водкой

во дни получек всё росли.

В тени дворов на лавках тесных

и вдоль канав, где трав приют,

ругал безмозглость власти честно

подвыпивший рабочий люд;

и в гранях стопок толстопузых

над хлебом, килькой и лучком

уже зиял всего Союза

сверхтектонический разлом.

УРОК

Тротуары дощатые, угольный шлак

на дорогах и запах барака,—

здесь недавно хмурел "Волгострой — Волголаг";

в нашем детстве  есть тень от ГУЛАГа...

То ли правду сказать, то ли ложью покрыть

наказуемый друга проступок?

В восемь лет этот выбор не просто свершить,

если Славка молчит очень глупо,

а в разбитом окне, словно ворон, сосед

клювом водит в предчувствьи поживы;

он к тому же ещё и в три звёздочки мент,

      6

а у Славки папаша паршивый:

гвоздь его воспитанья — армейский ремень...

Но мне лгать ещё не приходилось:

наползает на щёки пунцовая тень,

Славку жалко... И вдруг, словно милость,

из барака напротив старуха идёт

и менту:"Что ты мучишь детишек?

Сорванцы с Техучастка бежали и вот

всё каменьями да в воробьишек".

Закрывает сосед чёрный клюв за окном;

погрозив Славке пальцем, старуха

убредает в барак свой, стуча посошком;

мы бежим за сарайки, где глухо.

Славка грязные слёзы стирает со щёк,

бьют под майкой костяшками рёбра...

Встретил Славку недавно, он помнит урок:

правду всю говори только добрым.

НАТАШКА

В дни детства всё мне было в радость:

и свист скворца, и шарк шагов,

и лёд черёмухи над садом

под грозным блеском облаков...

Я был наивен, как букашка,

и беззаботен, как цветок,

но одноклассницу Наташку

поцеловал, любя, в висок

и застеснялся,— кто ж не знает

всю глупость мальчиков благих...

Теперь она внучат качает,

понятно, вовсе не моих.

        7

Но улыбается при встрече

всей глубиной зелёных глаз

и вспоминаю я тот вечер:

Весну. Скамейку. Третий класс.

ПОХОРОНЫ 1960-ых

Память детства верней, чем любые венчальные кольца;

обручённые с детством, мы с ним проживаем судьбу...

Умирал человек, даже если последний пропойца,

обмывали его, одевали, покоя в гробу.

Если нет своего, то соседи несли пиджачишко,

"скороходы" да брюки и, руки уложив на грудь,

записным женихом, как нарядного в церковь парнишку,

благородно справляли в посмертье решающий путь.

На холстах полотенец подняв над землёй домовину,

три квартала несли за машиной её мужики,

чтоб покойного каждый мог помнящим взглядом окинуть,

чтоб оплакали бабы, простили, крестясь, старики.

И убогий оркестр из трубы, вальторны и тубы

да гремучих тарелок, к которым примкнул барабан,

созывал с ним проститься, надув полупьяные губы,

      8

так, что дрожью спинной отзывался на звуки и ушлый пацан.

Над Россией шла вонь от сокрытых погостов ГУЛАГа,

от останков солдат, не укрытых в покои могил,

и народ поднимал здесь любого покойника стягом

к той надежде на вечность, которой он божески жил.

Все с ним свято прощались, коль злобе души он не продал,

и за гробом шли близкие женщины в чёрных платках...

Как не гнобь человека, душа обретает свободу

там, где хохотна власть, заменившая веру на страх!..

А теперь всё не так: из подъезда гроб тихо выносят

прямиком в катафалк, где лишь близким возможно сидеть,

словно частное дело — любая душевная осень

и семейное дело — любая телесная смерть.

Год соседа не видишь — что умер, узнаешь случайно...

То ль сочувствий стыдимся, то ль высохли в буднях забот

наши души, и жизни бессмертной сердечную тайну

на валютных дорогах забыл утомлённый народ.

      9

1972-ой, 8-ой "А"

Труд экзаменов строгих закончился,

выпускной в восьмилетке у нас:

очень взрослые платья девчоночьи

и парнишьи костюмчики класс.

Новожилов влюбился в Беляеву,

а она от ворот поворот...

Всех на танец её выбирающих

Новожилов сегодня побьёт!

Эх, Беляева Тонька, отличница:

рост, фигурка — сплошная модель,

и на щёчках так ямки колышутся,

словно светом играет капель.

Только мимо идут одноклассники,

паралельщики мимо бочком:

не охота быть битым на празднике —

Новожилом могуч кулаком...

Мне Беляева больше не нравится,

втюрен в Людочку я Халимон;

пусть она не такая красавица,

но глаза, что ночной небосклон:

смотрит нежно, как звёзды в них падают,

глянет зло, словно молнии в них...

Только очень мне сердце не радует

Новожилов, ущербный жених:

ни к чему здесь такое тщеславие,

праздник общий — ведь жизнь впереди.

Приглашаю на танец Беляеву

и веду, прижимая к груди...

Стихла музыка. С минами жалости

паралельщики зрят мне в лицо.

Новожилов идёт, полный ярости,

        10

вызывает меня на крыльцо.

Я спускаюсь туда. Он эластиком

кривит губы под бешенством глаз:

"Если  был бы ты не одноклассником!.."

Право, стоящий был у нас класс.

ФАРТ

В городишке беспонтовом,

но познавшем толк в жулье,

рос я мальчиком фартовым,

как катил по колее:

шиш в кармане, взгляд в тумане

от елецких сигарет,

водка плещется в стакане,

танцплощадки манит свет...

В драках вспыльчиво-жестоких

кровянил свой нос и рот,

но смотрел подбитым оком

без сомнения вперёд...

Заводские проходные...

Милой девочки щека,

провожания шальные

по булыгам городка...

А к утру легко сшибали

с пацанами мы замки

и нас "явы" лихо мчали,

так, что свист студил виски!..

Кто попался... Я остался,

вышел в люди по кривой,

только с фартом распрощался,

словно с юностью самой.

       11

*   *   *

Я был пьяным юнцом и ударил

отца по лицу:

я несдержанным был,

ну а тут ещё это вино,

хотя что я мог

противопоставить отцу,

в штыковые водившему взвод морпехов,

пусть и давно.

А отец не ответил,—

ручищами сжал, как медведь,

и так бережно-бережно

уложил на кровать.

Я о чём-то кричал... И уснул...

Можно только реветь,

вспоминая об этом.

И как же не вспоминать?

Ведь отец мне ни разу о подлом поступке моём не сказал,

даже тень поминанья

его не коснулась лица...

Был он мудрым, отец, и доподлинно

знал:

стану взрослым когда-то,

похожим в большом на отца.

           *   *   *

Словно зыбкий мотив

из лукавой пьески Верлена,

в круглых волнах залив

и на берег бегущая пена.

          12

А июльский закат

тонкой струйкой стекает сквозь тучи

в донца глаз, что глядят

на меня по-крапивному жгуче.

Чайки волны взрывали

и вновь возносились высоко...

Это где-то в начале

и очень далёко, далёко.

И змеиные прядки волос

на ветру трепетали...

И года в беспорядке

потом без неё пролетали.

*  *  *

Хрустя ледком, сквозь полумглу

лиловых зимних фонарей

я шёл и нёс в себе стрелу

последней гневности твоей.

Ломались тени на углах,

скользили люди на бегу,

автомобиль на тормозах

по мостовой чертил дугу,

а я всё шёл, как бы в финал

земной трагедии входя,

и с каждым шагом умирал,

по капле болью исходя...

Как выжил я? Увы, о том

и мне не скажут лёд и мгла...

Жжёт наконечник под соском,

там только рана заросла.

      13

СОН

Приснилось, что стали огромными уши,

надулись, как два пузыря.

Проснулся, от страха отряхивая душу;

в окне занималась заря января.

К полудню забыл сон уродский, елозя

по льду бытовой чепухи...

Неделя прошла — уши я отморозил:

торчат пузыри, лопухи.

Но кто предсказал мне свершенье событья?

Чем я ощутил, что не знал?

Зачем утопил я предвиденье в быте,

как разум в хмелящий бокал?..

Тот случай из юности был не последним —

страшнее сбывалися сны.

Но я уже  верил в их тёмные бредни,

которые правды полны,

и, телом сживаясь с пророческим страхом,

соплей не пускал по усам,

ножей не пугался и сердцем не ахал

от страшных звонков, телеграмм.

КОЗЛОВ

Козлов — игрок, им правит рок

туза бубнового и чёрта.

Он помнит каждый уголок

на картах, каждую потёртость.

Он ловит чутким пальцем крап

свежеразрезанной колоды.

Он мог богатым быть, когда б

не стал рабом блатной свободы.

       14

Он банк сорвёт и за два дня

швырнёт на ресторанный столик:

ему путаны, что родня,

в запой летит, как алкоголик,

нет водки — пьёт одеколон,

а о закуске ни полслова...

И вновь в кружок садится он,

чтоб лохи помнили Козлова!

     ЗАНАВЕСОЧКА

Занавесочка бело-красная

на заляпанном тьмой окне...

Буду нынешней ночью праздновать

я поминки по старой Луне.

Умерла луна желтолицая,

мне оставила весь простор.

Я бы взял его, да милиция

мной волнуется с неких пор.

Мной волнуются и тусуются

в нашем квартале опера,

ждут сердешные: нарисуюсь я

ночью тёмкою средь двора.

Ночью тёмкою с верной фомкою

и улыбочкой на губах,

ибо знаю я двери ломкие,

знаю платьица в жемчугах,

ибо голодно мне без золота,

что в шкатулочке под бельём,

ибо Манька ментом расколота

о намереньи о моём.

Зря надеются: я не девица,

чтобы голову потерять;

       15

нюхом чую я, когда двери мне

надо фомкою отворять.

Протирают пусть лавки грязные,

носом хлюпая в тишине;

буду нынешней ночью праздновать

я поминки по старой Луне!

УЛИЦА

С детства улица так учила,

та, где финки, кастеты, крап:

"Не бери во вниманье силу,

но всегда проявляй нахрап.

Если в драку кустятся нервы,

а на помощь никто не придёт,

бей в хайло между зенок первым —

побеждает, кто первым бьёт.

Если кодлой напали, стервы,

униженье тебя не ждёт:

финкой бей без раздумья первым —

страх наводит, кто первым бьёт..."

Но советы блатной Минервы

мимо слуха пустив, как дым,

я ни разу не врезал первым

и не раз побеждал вторым,

веря в сдачи-удачи милость,

от ударов лица не храня;

а враги, ценя справедливость,

не ловили с кодлой меня.

СИТЬ

Ох, черны у мамы были косы

и глаза темней, чем шоколад!

       16

На мои влюблённые расспросы

рассказала: много лет назад

её бабку и мою прабабку,

когда цвёл над Ситью краснотал,

взяв, как куст пушащийся, в охапку,

прадед мой из табора украл...

Самому б мне это не проведать,

видя бледность своего лица,—

весь чертами в по отцу я деда,

а глазами серыми в отца.

Что их предков в Ситскую сторонку

привело, мне рассказал не дол,—

битую раскольничью иконку

в дедовом тумане я нашёл.

Прятали её в сундук глубоко,

а в избе — левкас иных икон.

Там, под ними, прочитал я Блока,

был его смычками полонён.

И с тех пор, прислушиваясь к шуму,

к звону, к плеску, к лепету в реке,

всё в них слышу голос Аввакума

и песню на цыганском языке,

ГЕНСЕК БРЕЖНЕВ В 1978-ом

— Друзья генерал-майоры

давно уже все в отставке:

"жигуль" свой гонят за город,

по дачам сидят на лавке,

пьют водку душе в усладу,

ласкают любовниц в спальных...

А ты тут долдонь доклады,

единственно генеральный!

    17

Партийная дисциплина:

обязан, мол, ты и точка.

А мне б помощней машину,

свободу, шоссе без кочек!..

И дочка судьбой терзает,

воистину дочь генсека...

А Суслов — такой мерзавец,

идея без человека...

Немного душе отрады:

охота да пир застольный,

почаще вручать награды

и верить — в стране спокойно...

Но речи длинней всё пишут,

козлы, подхалимы, воры!..

А где-то сиренью дышат

друзья генерал-майоры.

      *   *   *

1

— "Душа? Кому нужна моя душа?

Всем со своими нелегко поладить..."

А листья всё шуршат, шуршат, шуршат

и голос тонет в шумном листопаде...

Его потом нашли среди осин:

щека к стволу прижатая неловко

и над затылком, прямо в неба синь,

нейлоновая чёрная верёвка.

        18

         2

Крематорий. Ритуал.

День трагически-бравурный;

перед урной на котурны

только старый пёс не встал,—

хвост в хвоинках и в пыли,

в скуке взгляд уныло чахнет:

здесь хозяином не пахнет,

для чего же привели?

        1983-ий, ВОДКА "АНДРОПОВКА"

"Марксизм крепчал": возле прилавков стайкой

менты торчали, зыря на людей,

и тех, кто был в спецовках и фуфайках,

выхватывали из очередей,

на воронках свозили их в "тигрятник",

где выяснял при звёздах оперспец,

кто с дачи прибежал, напялив ватник,

а кто с завода за вином гонец.

Последних штрафовали, увольняли,

в итоге — оформляли в ЛТП,

"леченьем пьянства" планы выполняли

на той "коммунистической тропе".

Трепались в праздник бархатные ризы

знамён, провозглашавших "новый век".

Под аппаратом гемодиализа

лежал в Кремле дзержинистый генсек.

Дешёвой водкой с вкусом керосина

травились работяга и артист,

и торговал ей по ночам с машины

со стопроцентной прибылью таксист…

19

Но среди быта подлого и пьянок,

отодвигая чувств и воли смерть,

читал народ "Буранный полустанок",

чтобы манкуртов красных одолеть.