Читаем Предметные уроки онлайн бесплатно
Конечно, я был слишком маленький, чтобы понимать, что мой папа никак не мог раздобыть давно утраченное письмо знаменитых любовников Элоизы и Абеляра. А поскольку в моем расписании уроков третьеклассника «европейская история» не значилась, я не испытывал никаких угрызений совести, когда принес этот рукописный документ (на линованном листке бумаги из блокнота «Синий конь» с тремя дырочками по краю) на предметный урок в пятницу, объявил всему классу его ценность и прочел вслух. Мои одноклассники — которым, по моему глубокому убеждению, суждено было вырасти идиотами, поскольку они смертельно боялись всего, что находилось за пределами городка Сорок Пять, штат Южная Каролина, а потому остались жить там же, где учились, тем самым еще больше обеднив генофонд, — принесли то же, что и обычно. Сушеные морские звезды и лакированные раковины, купленные в сувенирных лавках Мёртл–Бич и выдаваемые за находки на летних каникулах; монетки с головами индейцев, подаренные на день рождения дедушками; некоторые — морских свинок, ужиков или тропических рыбок.
Папа тщательно объяснил мне, как нужно читать письмо, на каких словах делать ударения, а перед какими — паузы. Я, разумеется, возмутился после первой же репетиции. Некоторые слова и фразы выходили за рамки моего словарного запаса. Общий тон письма — я просто был в этом уверен — вызовет на переменах насмешки как мальчишек, так и девчонок. Папа велел мне придержать язык и читать громче. А также выразительнее жестикулировать. Он даже принес метроном.
Не знал я и того, что папа — «вдовец», как он велел мне себя называть в классе, хотя все знали, что моя мама вовсе не умерла, а сбежала в Нэшвилл, — когда‑то ходил на свидания с нашей училкой мисс Субер. Прошлое моих родителей никогда не всплывало в разговорах — и даже после того, как мама устроилась барменшей в каком‑то месте под названием «Обед купца» на Нижнем Бродвее и уже не пела на разных подмостках под расстроенное пианино, дожидаясь такого человека, который назовет ее «следующей Пэтси Клайн». Да и о выпускном вечере и последовавшем за ним визите к мисс Субер домой папа не упоминал ни разу — ни когда мы ужинали пред телевизоров, а он орал на Уолтера Кронкайта, ни когда мы играли в пинбол в салоне «Затонувшие сады».
И вот я вышел к доске. Я уже знал, что доброго, любящего и милостивого Боженьки не существует: ведь я так молился, чтобы мои одноклассники превысили отведенное им время и т. д. и т. п., а потом прозвенел бы звонок, потом мы бы пошли на обед, потом — смотреть обязательное в нашей школе еженедельное учебное кино с каким‑нибудь трагическим названием, например «Дружба», «Пожарная безопасность», «Личная гигиена» или «Пчелиные укусы». Но нет. Поэтому я вышел к доске и объявил:
— Я принес знаменитое письмо, которое один знаменитый человек написал другому знаменитому человеку.
Мисс Субер сложила губы в крошечную букву О. Теперь‑то я понимаю, что она была красавицей, но в то время всему нашему классу она казалась просто семидесятилетней старухой, втыкающей в пробковую доску восклицательные знаки. На самом же деле, ей не было и тридцати пяти. Мисс Субер подманила меня ближе к нотному пюпитру, которым пользовалась на уроках музыки.
— И что же это за знаменитые люди, Мендель?
Рики Хаттон, который уже успел похвастаться моделью парусника в бутылке, которую собирал явно не он, но он сказал, что он, завопил:
— А у моего папы есть письмо от жены президента Джонсона, где она говорил ему спасибо за то, что он мусор собирает!
— А мне бабушка прислала на день рождения открытку, а внутри было два доллара одной бумажкой! — сказала Либби Белчер, самая тупая девка в нашем классе; потом она закончила докторантуру по педагогике и стала заведовать целым учебным округом.
Я стоял со сложенным письмом в руках.
— Продолжай, — сказала мисс Субер.
— Я забыл, кто его написал. То есть, они были французы.
— Может быть, Наполеон и Жозефина? — На губах мисс Субер появилась ухмылка, которую я потом слишком часто видел в жизни у женщин, немедленно понимавших, что я предпочитаю сказать им какую‑нибудь неправду.
— Мне папа говорил, но я забыл, — ответил я. — Оно вообще не подписано.
Это была правда.
Мисс Субер ткнула указкой в Билла Гиллиланда и велела ему прекратить подбрасывать в воздух бейсбольный мяч — тот самый, что якобы подписал сам Босой Джо Джексон. Никто из нас этому, конечно, не поверил — мы заметили, что автограф в лучшем случае на мяче напечатан. Не верили мы ему и потом, и он со временем начал пользоваться мячом только для съема девчонок — пока автограф не стерся совсем.
Я развернул письмо и начал:
-- «Мой миленький…»
— Эти французы писали по–английски, я полагаю? — заметила мисс Субер.
Я кивнул:
— Они, наверное, были умными. «Хочу сказать тебе, что если даже я доживу до ста лет, я никогда не встречу другого такого мужчину, как ты. Если я доживу до ста лет, с нашей любовью не сравнится ничто».
Весь класс, разумеется, грохнул от хохота. Я покраснел. Посмотрел на мисс Субер, но та разглядывала собственную туфлю.
-- «Тот парень, что написал стихотворение «Как я тебя обожаю», рядом с нами и близко не стоял, мой сахарный пампунчик».
— Хватит! — вдруг рявкнула мисс Субер. — Можешь сесть на место, Мендель!
Я показал на письмо. Оставалось еще около дюжины абзацев, и некоторые из них рифмовались. Я еще не дошел до слова «биенье», которое встречалось там четырнадцать раз.
— Я ж ничего не выдумываю, — сказал я и сделал два шага к своей училке, но та подскочила и велела всем выйти из класса — кроме меня.
Мимо прошел Гленн Флэк и заметил:
— Тебе сейчас влетит, Мендель Доус.
Кэрол Андерсон, которая в третьем классе была моей подружкой, кажется, была готова разреветься.
Мисс Субер сказала:
— Ты не сделал ничего дурного, Мендель. Пожалуйста, передай своему папе, что я все поняла. Когда он спросит, как прошел урок, просто скажи: «Мисс Субер все поняла». Хорошо?
Я сунул письмо в карман штанов и ответил:
— Мой папа — вдовец.
Когда я пришел домой, папа уже меня поджидал. Я так до сих пор и не знаю, чем он зарабатывал на жизнь, если не считать того, что постоянно разъезжал в радиусе ста миль от Сорока Пяти и скупал землю, а затем продавал ее снова, когда приходило время. Был у него такой талант. Так он сам говорил. сначала я даже думал, что «Талант» — марка его машины.
— Я целыми днями езжу и покупаю землю, — не раз говорил он, и до, и после того, как мама уехала, чтобы заменить собой Пэтси Клайн. — У меня Талант.
Я пришел домой с полотняным ранцем за спиной — в нем лежали учебник по математике и счеты.
— Эй, папа, — сказал я.
Он вытянул мне навстречу руки, точно вернувшийся домой военнопленный.
— Твоя учительница написала мне какую‑нибудь записку?
Я залез в карман и вытащил мятое письмо Элоизы к Абеляру. Протянул ему и сказал:
— Она не дала мне его дочитать.
— Не дала тебе дочитать? До какого места ты дошел?
Я ответил, что дошел только до «сахарного пампунчика» и спросил:
— Это и есть тот жизненный урок, о котором ты мне все время рассказываешь? Помнишь, как тогда, когда мы ездили в поход?
Папа довольно рано объяснил мне, как отличать обычные листики от ядовитого плюща. Мы тогда разбили палатку на берегу реки Салуда, никаких городских туалетов вокруг и в помине не было. Он все присматривался, какой участок потом можно будет продать с наибольшей выгодой.
— Черт бы ее разодрал! И больше она не сказала ничего, пока ты читал?
На папе был льняной костюм и галстук–шнурок. Я ответил:
— Она отпустила всех на перемену прямо посреди урока, когда я его читал. Это какой‑то розыгрыш, правда?
Папа посмотрел на меня так, будто я написал ему на ботинки:
— Ну зачем я буду так разыгрывать единственного человека на свете, которого люблю?
И в самом деле — зачем? Зачем человеку, который, как он сам часто любил мне рассказывать, до моего рождения играл в бейсбол за «Янкиз» летом, а в футбол за «Пэкерз» зимой, который даже проходил отборочные соревнования в Олимпийскую сборную, вообще вдруг начинать так подшучивать над своим девятилетним сыном?
— Мисс Субер, кажется, даже разозлилась.
— Она плакала? Она не начала плакать? Не отворачивалась от всех вас и не сморкалась в носовой платочек? Не утаивай от меня ничего, Мендель. Не думай, что ты как‑то поставишь свою учительницу в неловкое положение, если скажешь папе правду. Мисс Субер ведь хотелось же, чтобы ты сказал мне правду?
Я ответил:
— Угу. Наверно.
-- «Угу наверно» она плакала или «угу наверно» хотела, чтобы ты сказал правду? — Он попятился на кухню, достал с полки бутылку бурбона и хлебнул прямо из горлышка. Двадцать лет спустя я проделал то же самое — но мне тогда предстояло усыпить собаку.
— Угу. Я сказал, что ты вдовец и все такое. А потом нам пришлось раньше идти на перемену.
Папа продолжал передвигаться спиной вперед. Взял из шкафчика стакан, вытянул лоток со льдом и отломил несколько кубиков в стакан. Налил в него бурбона, остановился и посмотрел на меня — так, будто я выдал врагу какие‑то секреты.
— А она не сказала, что собирается замуж?
— Она ничего не сказала, — ответил я.
— Тебе достались настоящие браслет и кольцо индейцев чероки, — сказал мне папа вечером в следующий четверг. — На этот раз никакого вранья не будет. Папа твоей мамы — то есть, твой дедушка — подарил их нам когда‑то давно на свадьбу. А к нему они попали, когда он ездил по индейским резервациям. Понимаешь, твой дедушка торговал хлопком. А хлопок индейцам был иногда нужен. Но иногда у них не было денег, и хлопок они выменивали у дедушки на разные вещи. Так все обычно и бывает.
— А я собирался шишек принести, — сказал я. Я нашел тогда несколько шишек, таких идеальных по форме, что даже не смешно. Похожих на масштабные модели новогодних елочек. — И еще думал принести камень и сказать, что это метеорит.
— Нет–нет. Возьми эти украшения чероки, Мендель. Я не возражаю. Да черт побери, я о них совсем забыл, поэтому даже не беда, если их украдут или поломают. Они настоящие, Пузырь.
Ну и что мне было делать? Мне ж было всего девять лет, и меня с ранних лет учили слушаться старших. Нельзя было только пить виски и курить сигареты, которые они мне предлагали, когда обычно сами напивались в салоне «Затонувшие сады». И я подумал: может, возьму эти чудные папины украшения и суну их в парту. А шишку положу себе в коробку с обедом. И я ответил:
— Так точно, сэр.
— Иного я и не ожидал, — сказал папа. — Подожди, я сейчас.
И ушел в ту комнату, которая раньше была их с мамой спальней. Открыл деревянную шкатулку, которую когда‑то выточил на уроках труда в старших классах, и вытащил серебряный браслетик и колечко с одной жемчужиной. Я не знал тогда, что эти безделушки украшали левую руку моей училки — еще до того, как она рассталась с моим папой и уехала поступать в колледж, еще до того, как окончила его, десять лет проработала в какой‑то совершенно другой школе, а потом снова вернулась в родной город.
Я положил их в маленький полотняный мешочек. Папа сказал, что заедет за мной и мы вместе пообедаем, если я захочу, поэтому мне не нужно брать с собой обычный бутерброд с колбасой и банан. Утром я открыл холодильник, сам себе все сделал и вышел через черный ход.
Гленн Флэк начал предметный урок с рентгеновского снимка лодыжки его матери. она упала с крыльца, когда хотела удрать от рассерженных пчел. Все остальные мои одноклассники уже знали, что так делать ни в коем случае нельзя — мы научились этому из еженедельных учебных фильмов. Меня вызвали следующим, и я сказал:
— У меня есть для вас бесценные артефакты индейцев–чероки. Индейцы–чероки как никто другой умели ковать и чеканить. — Папа заставил меня всю речь выучить наизусть.
И я продемонстрировал одноклассникам то, что когда‑то было куплено в ювелирной лавке Рэя. Мисс Субер сказала:
— Дай‑ка мне на это взглянуть, — встала из‑за стола и взяла у меня браслет. Присмотрелась к нему, подержала на вытянутой руке и продолжила: — Похоже, тут на внутренней стороне стоит знак пробы, Мендель. Ты, наверное, какие‑то не те индейские украшения в школу принес.
— Индейская давалка, индейская давалка! — заорала Мелисса Бисли. Тогда это слово еще можно было произносить. Поймите — то было время, когда мы еще не научились говорить «монетка с головой представителя коренного населения Северной Америки» вместо «монетка с головой индейца».
Я ответил:
— Я знаю только, что мне так папа рассказывал. Вот и все.
Я забрал у мисс Субер браслет и вытащил, из мешочка кольцо и протянул ей — будто сахарную косточку приблудной пугливой собачонке.
Мисс Субер сказала:
— Ладно, достаточно, — и велела мне сесть на место. Я надел кольцо на большой палец, а браслетик подцепил носком теннисного тапочка.
— Твой отец часом не сошел недавно с ума, Мендель? — спросила мисс Субер.
Конечно, мне стало неловко — еще как. Скажи она это лет через двадцать или тридцать, я бы подал на нее в суд за домогательства, клевету и, возможно, за то, что у меня развилась боязнь открытых пространств. Парта моя стояла в последнем ряду. Все мои одноклассники повернули ко мне головы — кроме Ширли Эбо, единственной черной девочки во всей нашей школе даже через четыре года после расовой интеграции. Она, как всегда, смотрела вперед — готовилась выйти к пюпитру и рассказать, что принесла на урок она: кувшин с головой, который сделал один ее старый–престарый родственник по имени Раб Аб.
Я сказал:
— У моего папы есть Талант. — А может, и ничего не сказал, а только подумал про Талант моего папы. И замолчал.
Мисс Субер села снова. Посмотрела на потолок и произнесла:
— Извини, Мендель. Я не хотела на тебя кричать. Урок окончен, все свободны.
Так продолжалось почти два месяца. Наконец, я сказал папе, что подобных издевательств больше выносить не могу, что начну прогуливать, что приду на урок и скажу, что вообще забыл что‑то принести на предметный урок. Я сказал:
— Папа, я буду теперь носить эти твои дурацкие побрякушки, про которые ты мне рассказываешь байки, только если сам буду что‑то с них иметь.
Не то чтобы я был капиталистом, нет, но достаточно рано сообразил, что такие предметные уроки рано или поздно повлияют на мои оценки по чистописанию и английскому языку, поэтому мне, наверное, лучше начать откладывать деньги сейчас, чтобы хватило на жизнь потом, когда меня не возьмут в колледж. Папа сказал:
— Предложение разумное. Сколько ты с меня возьмешь за то, чтобы принести на урок этот старый высохший майянский букетик на запястье и бутоньерку к нему?
— По пять долларов.
