Читаем Предел прочности. Книга вторая. онлайн бесплатно

В жизни бывают полосы черные, полосы белые. Казалось бы, чего проще - философское изречение на все времена, понятное людям любого возраста и социального статуса. Только вот где эти полосы изображены, на чем нарисованы? Любители порассуждать за жизнь о подобных мелочах умалчивают, а зря. Потому как, если нанесены они на стену, это один коленкор, а если перед глазами стоит зебра?

Видел я одно такое животное в зоопарке и знаю, где все эти полоски сходятся. И здесь уже не важно, черные они или белые, если ведут в одну большую и беспроглядную…

Об этом думал, ворочаясь с бока на бок, глубокой ночью. Лежал в полной тишине: часы из иномирья не тикали, а затворник Вейзер сбежал к другому соседу, там и похрапывал.

Лечебный сон, где же ты, когда так нужен и необходим. Тут еще коленка разболелась, и не было средства успокоить ее, потому что единственные успокоительные я швырнул под ноги бывшему напарнику. Правильно, Петр, молодец, красиво выступил. Теперь мучайся, проклиная собственную глупость.

Встал с кровати, походил немного по комнате, активно разминая горящую огнем коленку. Процедура не помогла, пришлось лезть в ванную и включать контрастный душ. Тугие струи воды принесли некоторое облегчение ноющей ноге. Я даже умудрился задремать, уткнувшись лбом в прохладную плитку стены. Разбудил все тот же душ, выпавший из ослабевших рук и ударивший тугим напором прямо в лицо. Такое себе удовольствие, едва не захлебнулся на радостях, пытаясь понять, где я и что происходит.

Пока вытирал пол, поймал собственное отражение в зеркале и удивился. Оказывается, все это время улыбался, странно и дико. Стоял с тряпкой в руках, взъерошенный, сонный и кривил рот в ухмылке.

Схожу с ума… Или просто мозг перестает распознавать внешние раздражители, начинает путаться и реагировать неадекватно. Слишком много всего навалилось в последнее время. Мне бы плакать в три ручья от случившегося, вместо этого наоборот, хотелось смеяться. Для полного счастья не хватало еще поскользнуться и разбить недавно залеченную голову. Думается, в текущим состоянии много вреда это бы не принесло.

Покончив с водными процедурам, вернулся в кровать и забылся тревожным сном. Липким и поверхностным, сотканным из череды серых лиц и пустых переживаний. Вроде, как и дремал, и бодрствовал одновременно, наблюдая за лунной дорожкой, прочертившей линию на столе.

Ощущение чужого присутствия в комнате резко вывело из забытья. Я уставился в противоположный угол и замер: в треугольнике конструкции, прямо под потолком, расположилась Тварь. Сначала было решил, что это паук, уж больно похожи были раскинуты руки и ноги. Но это были именно, что человеческие конечности, а не мохнатые лапы насекомого. И лицо знакомой марионетки.

- А тя-тя, а тя-тя, тяяя, - тоненько запричитало существо и начало вертеть головой, словно филин на ветке. Да так поворачивало, что ни одни позвонки бы не выдержали. Крутило из стороны в сторону, в любом направлении, не переставая пялиться белками мертвых глаз.

Галлюцинации… Это просто галлюцинации, вызванные травмой головы и таблетками. Теми самыми успокоительными, которые так ловко швырнул под ноги МакСтоуну. И которые сегодня не принимал целый день. А если так, значит существует вероятность…

Внутри все похолодело от внезапной догадки, а пальцы сами собой потянулись к глазу.

- Со слуховыми глюками сложно, - поведал мне как-то сосед Костик, затягиваясь на редкость вонючей сигаретой. - Думаешь, шумит во дворе машина - нормально, баба за стенкой пылесосит целый час – бывает, а в природе этого может не существовать вовсе. И ведь не проверишь никак, не отличишь, пока человека рядом не спросишь. Другое дело, зрительные галлюцинации. Картинка во время глюка не из внешнего мира транслируется, а идет на сетчатку глаза непосредственно из мозга.

- И? – не выдержал я долгой паузы. Костик, как назло, любил замолкать минут на пять, смачно засасывая желтый фильтр.

- И все, - веско произнес он, бычкуя остатки сигареты о дно консервной банки. – Пальцем надави на глазное яблоко: реальная картинка исказится, двоиться начнет, а глюк как был ровным, таким и останется.

Кусок давно забытого диалога всплыл из подвалов памяти, подтолкнул руку, и я в отчаянии надавил пальцем на веко. Но то ли Костик ошибался, то ли паук существовал в реальном мире: раздвоились стены, потолок, и причитающая в углу тварь.

Заметив движение с моей стороны, существо замолкло на мгновение и вдруг начало дрожать, перебирать в нетерпении конечностями. В горле у твари заскрипело, защелкало с переливами, что у тетерева на току.

Я невольно вжался в постель. Бежать, срочно бежать, куда угодно.

- Весна пришла, весна, айя, - тонюсенько протянул паук. – Весна пришла, отворяй ворота, отворяй ворота, отворяй ворота, отворяй ворота - писклявый голосок грубел с каждым произнесенным словом, появился утробный рык. Кажется, существу покорился весь возможный диапазон, от тенора-альтино и заканчивая… нет не басом. Тварь клокотала и ревела, словно существо из адской бездны. И без того проглатываемые слова превратились в череду бессвязных, звуков. Некогда бывшая ртом пасть распахнулась, обнажая тонкие иглы зубов. Наружу вывалился темный язык, слишком большой и слишком длинный для такого существа.

В стену усиленно затарабанили. Тварь заткнулась и чутко повела головой, а следом дрогнул массивный говяжий язык. Секундной паузы было достаточно и вот я уже вскакиваю с постели. Вернее, перекатываюсь на бок и падаю вниз, чувствуя ладонями холодную поверхность пола. Подтягиваю под себя ноги и делаю рывок, игнорируя вспыхнувшую в колене боль. Краем глаза замечаю движение теней, и не понятно: то деревья шевелятся на фоне луны или неведомая тварь кинулась вдогонку. Одним движением распахиваю дверь и вываливаюсь в коридор. Падаю, больно ударяясь треклятой коленкой, и чуть ли подвывая от боли, ползу прочь. Понимаю, что нельзя подставлять беззащитную спину под удар. Страшно, безумно страшно, встречать опасность затылком, а еще страшнее заглянуть в белки помертвевших глаз.

Подтягиваюсь на руках и занимаю оборонительную позицию у стены, поджимая под себя здоровую ногу. Если что, один раз лягнуть успею.

- Да сколько можно, а? – соседняя дверь распахнулась и в коридор вышел недовольный Леженец. – Человеческим языком просил, дайте поспать. Это же у людей ни стыда нет, ни совести. Три часа ночи, а у меня спортивный режим.

Следом открылась еще одна дверь и показалась заспанная Джанет. Трудно стать старшей по группе, еще сложнее ее из себя изгнать. Девушка одной из первых среагировала на непонятный шум и теперь стояла в центре мрачного коридора, с трудом подавляя желание начать командовать. Удавалось ей это секунд тридцать, пока не подошел Авосян, в знаменитых атласных трусах.

- Проверь его, - то ли спросила, то ли приказала девушка.

Гигант шмыгнул носом, виновато вздохнул и произнес:

- Я боюсь.

Джанет перевела взгляд на Леженца.

- А чего сразу, - возмутился парень. – Может он больной какой, и взгляд бешеный. Вот сама иди и проверяй.

- Я не могу, - тут Джанет странно запнулась, - рисковать. Мне рекомендовано лишний раз не приближаться к нему.

- А мне рекомендовано спать восемь часов в сутки. И что, кого-то это волнует?

Пока однокурсники разбирались между собой, я тихонечко, по стенке, поднялся. Когда разгибался, почувствовал опору под боком и прерывистое сопение. Худенькая ручка обхватила за пояс, вторая крепко ухватилась за плечо, поддерживая.

- Ежик, - улыбнулся я.

Было забавно наблюдать за попытками малышки забраться подмышку. Она там вся и помещалась, в полноту своего детского роста. А еще требовала, чтобы я на нее опирался. Ну не глупая ли?

- Что здесь происходит? Что с этим?

Вот и Мэдфорд соизволил проснуться. И теперь с присущей для высокой должности основательностью разбирался в происходящим. Из-за спины старшего выглядывала любопытная мордочка Луцика, чуть дальше Марго зевала, аккуратно прикрыв рот ладошкой. В конце коридора маячило несколько силуэтов, один из которых напоминал МакСтоуна, а другой…

- С этим полный порядок, - впервые подал я голос. – Этому сон плохой приснился, бывает.

- Так не бывает, - забормотал Леженец, но его прервал громкий звук.

Мэдфорд громко хлопнул в ладоши и объявил:

- Расходимся по комнатам, концерт имени Воронова окончен. Требую очистить коридор в течение минуты, в противном случае будут наложены дисциплинарные взыскания.

Никто протестовать не стал. Захлопали двери одна за другой, курсанты молча возвращались по местам. Один Леженец продолжал бормотать под нос:

- Не бывает так… он на разные голоса… будто другие люди…

- Тебе тоже пора, - обратился я к малышке.

Та продолжала помогать мне, вернее пыталась это сделать. Наверное, со стороны ее потуги выглядели забавно: папа вышел с дочкой на прогулку. Мелкая егоза вместо того, чтобы спокойно идти рядом, постоянно крутилась под ногами, хваталась то за пояс, то за руку, тянула за собой.

Я позволил дотащить себя до двери, а дальше остановился. Нет, не из-за страха встретиться с человекообразным пауком. Шестым чувством понимал - нет его там. А может и не было никогда, сплошные игры больного разума. Другого боялся и это другое сейчас возмущенно сопело под боком, требуя не возражать и впустить ее в комнату.

Как объяснить Альсон, что с ней только хуже? Что начинаю размокать, словно старый сухарь в чае. И начинают подрагивать губы, и жалость появляется к себе несчастному, обиженному всем миром. Еще не хватало разрыдаться в присутствии мелкой. От одной только мысли об этом становилось невыносимо тошно.

- Спасибо, дальше я сам.

Куда там, маленькие пальчики крепко держали. Пришлось применить силу и с трудом оттолкнуть настырную мелкую. Та засеменила, быстро перебирая ногами, благо, не упала, сохранив равновесие. А я воспользовался полученной свободой и закрыл за собой дверь. Все.

Паука внутри не было, только лунная дорожка на поверхности стола. Я забрался в постель и подумал было, что надо улечься удобнее, дабы не тревожить ноющую коленку. Подумал и забылся глубоким сном.

Проснулся рано, минут за двадцать до сирены, и понял, что хочу есть. Странно, обычно аппетит с утра отсутствовал абсолютно. Бывало, сидишь, пережевываешь механически бутерброд и бездумно пялишься в одну точку. Глотаешь безвкусную массу и запиваешь остывшим чаем, только потому что надо.

- По молодости такой же был, - любил говаривать отец. – Вечно завтраки пропускал.

Я кивал, с иронией поглядывая на стол, а там: яичница с поджаренными кусочками ветчины, творог с шапкой из варенья, непременно вишневого, горячие тосты с подтаявшим маслом. Сколько отца помню, всегда завтракал за троих.

И вот гены голодного жаворонка проснулись во мне. Встал с кровати и с наслаждением сделал одно приседание. Коленка не болит, красота. Бегом в душ и завтракать, всего, да побольше. Вчерашние переживания и страхи остались далеко, смыло их набежавшей волной прекрасного солнечного утра. Может оно и не все так плохо, и не задница зебры маячила все это время перед носом?

Влетел на крыльях надежды в зал и сразу к раздаточному столику. Непременно каши и кофе, а еще булочек с корицей и маслом. Эх, жаль глазуньи нет, шкворчащей, подернутой прозрачной пленкой, с запахом, что сводит с ума. Нет, ну и пускай, все равно лучше мамки никто яичницу не приготовит. Прочь пустые мысли и вперед, за свежими ванильными кексиками.

За спиной послышался шум: далекий, в другом конце зала. Весьма необычно для столь раннего утра. Может у Леженца после вчерашних событий сбился спортивный режим? Да нет, скорее мир сойдет с ума, чем этот парень изменит графику. И голос вроде как женский, говорит неразборчиво. Смех…

Я как стоял с кексом в руках, так и замер.

- Тебе холодно? – шепчет МакСтоун.

- Нет, я уже согрелась, - голос девушки звучит менее отчетливо, но я слышу каждое ее слово.

Звуки поцелуев.

- А, мне кажется, ты замёрзла, - и снова МакСтоун, в этот раз куда громче. Никогда не слышал столько нежности в его словах. - Я чувствую, твое тело дрожит.

Она отвечает неразборчиво, и оба с упоением отдаются смеху.

Мир в одну секунду свернулся в маленькую точку, и провалился в пищевод вместе со слюной. Пустота вокруг… Вздохнул… И выдохнул…

Схватил поднос и пошел к ближайшему столику. Ничего не вижу кроме цели, сплошные пятна по периметру и приглушенные звуки.

Ладонь ложится на жесткую спинку – двигаю стул и сажусь. Глаза концентрируются на тарелке с кашей, а пальцы ощущают прохладный металл ложки. Зачерпываю белую субстанцию, открываю рот и механически пережевываю. Жевать-то особо нечего, безвкусная склизкая дрянь, но я продолжаю двигать челюстями, тупо уставившись перед собой. С трудом проглатываю и тянусь за очередной порцией. Подступает противная тошнота, но это не повод отказываться от еды. Вновь жую, долго и упорно, проталкиваю жижицу внутрь, еле подавляя рвотные позывы. Очередной заход… Понимаю, что в этот раз не удержусь, но рука сама подносит полную ложку ко рту.

- Воронов, к тебе там девушка, красивая, - спасительный бас Авосяна разносится под сводами зала. С облегчением отставляю тарелку с кашей в сторону.

- Красивая, говоришь? - слышу собственный голос в ушах. Встаю и двигаюсь в сторону коридора. Где-то там, на самой периферии зрения маячит целующаяся парочка. – Пойду изнасилую.

Раскатистый хохот Авосяна несется в спину, а я уже подхожу к приоткрытой двери. Интересно, кто позволил неведомой гостье зайти внутрь без разрешения? Дергаю за ручку и переступаю через порог.

- Воронов?

Светлана… Такая родная и такая домашняя. И нет вокруг этой проклятой казармы, этих гребаных пауков и целующейся парочки в зале. Мы снова у нее в квартире, как когда-то давно, когда не творилось этого лютого безумия с иномирьем. В нашем маленьком мирке, сотканном из уюта и тепла. Только мы вдвоем в те счастливые часы, когда Светка нормальная, не психует по поводу и без, не задает бесконечные вопросы о покойном брате.

Тянусь к ней, а сам отмечаю странный выбор платья: очень уж скромное, чуть ниже колена и грудь полностью прикрыта. Не похоже это на ту самую Кормухину, сводившую с ума откровенным мини сотни пацанов.

- Петя, с тобой все хорошо?

Чувствую знакомый аромат духов и дурманящий запах тела. Она это, без сомнения она. Обнимаю и чувствую, как вздрагивает девичье тело в руках. Губы привычно тянутся к тонкой шее, целуют ее. Чуть выше, нахожу мочку уха без любимой сережки. Хочу спросить, куда она дела украшение, но вместо этого лишь глубже зарываюсь в шелковистые волосы. Светлые пряди приятно щекочут лицо, попадают в рот, нос. Едва не чихаю, сдерживаюсь и вновь зарываюсь в безудержный водопад из знакомых запахов и ощущений.