Читаем Предатель. Я тебе отомщу онлайн бесплатно

Шум воды из ванной заполняет спальню, а я смотрю на телефон своего мужа. Он всегда оставляет его на прикроватной тумбочке, как будто специально демонстрирует, что ему нечего скрывать. Может, раньше мне этого хватало. Я даже гордилась этим: вот какой у нас честный брак, нам нечего друг от друга прятать.

Но последнее время… Нет, что-то не так. Я не могу это объяснить словами, но чувствую. Да так остро, как будто кто-то всё время нашёптывает мне на ухо: "Ты слепая, Настя. Ты просто не хочешь видеть то, что у тебя прямо под носом".

Слишком часто я стала слышать от Артема "задержался на работе", "не звони, у меня встреча". Командировки эти, неизвестно куда и насколько. Да и сам он… холодный какой-то стал. Не злой. Просто чужой.

Когда мы только поженились, он был другим. Не то чтобы каким-то суперромантичным или мягким — нет. Артём всегда был прямолинейным, наглым, порой даже жёстким. Но в каждом его действии была забота.

Он знал, как я переживала новость о своем бесплодии, и всё равно настоял на свадьбе. Уверял, что дети ему не нужны. Что он любит меня за то, какая я есть. Тогда я поверила ему. Отдала ему всё, что у меня осталось: свою любовь, преданность, веру в то, что я заслуживаю счастья.

А теперь смотрю на его телефон. И это… это как будто запретный плод. Никогда раньше я не чувствовала себя так. Раньше у меня не было этого ощущения — что он что-то скрывает. Но сейчас… Это не паранойя. Это не может быть просто моей разыгравшейся фантазией.

Я не хочу этого делать. Никогда раньше не так не поступала. Я всегда уважала его границы. Но сейчас что-то щёлкает внутри. Как будто в животе скручивается узел. Как будто я стою на краю чего-то ужасного и знаю: если я сейчас посмотрю, всё изменится.

Не знаю, что именно. Просто чувствую, что должна.

Руки тянутся к телефону, почти неосознанно. Холодный пластик касается ладони. Сердце начинает биться быстрее. Телефон ожидаемо заблокирован, но на экране все равно высвечивается входящее сообщение из мессенджера. Пальцы дрожат.

«Любимый, надеюсь, ты не забыл, что у нашего Тимоши сегодня день рождения. Купи хотя бы торт ради приличия».

Я читаю и не понимаю.

Любимый?

Внутри меня всё падает. Как будто что-то тяжёлое врезается в грудь, лишая меня воздуха.

"Нашего Тимоши".

Чёрт, что это вообще значит?

Глаза бегают по экрану, но буквы остаются теми же. Голова гудит, и в то же время мысли скачут: может, это ошибка? Может, это не ему? Но где-то в самой глубине меня уже всё ясно.

Скрип двери. Вода перестала шуметь. Артём выходит из ванной в полотенце, волосы мокрые, на лице обычное умиротворенное выражение. Его спокойствие меня пугает.

Я всё ещё держу телефон. Он сразу замечает. Замирает на секунду, потом кивает на экран.

— Что ты делаешь? Ты залезла в мой телефон? — спрашивает он ровно, без особых эмоций. Как будто ничего страшного не произошло.

— Тебе пришло смс… Видимо, номером ошиблись. Ты же не знаешь никакого Тимошу, правда ведь? — я сама не узнаю свой голос. Слова звучат чуждо.

Артем смотрит мне в глаза, и что-то меняется в его выражении. Лёгкое напряжение, словно он уже знает, что именно я прочитала. И потом говорит:

— С чего бы мне не знать собственного сына?

Я как будто задыхаюсь. Мне едва удается вымолвить звук. У него есть сын! И… какая-то там любимая!

Пазл тут же складывается в голове в самую неприглядную из возможных картин, где моя роль выглядит весь плачевно.

Я стою, как вкопанная. Сжимаю его мобильник в руке до боли. Молчу. Пытаюсь дышать, но не получается. Кажется, если я сейчас вдохну слишком резко, меня просто разорвёт.

— Что ты сказал? — шепчу я, но голос звучит чужим.

— У меня есть сын, — отвечает он, словно говорит про немытую чашку после кофе, который забыл на столе утром.

Муж смотрит прямо на меня, и в его глазах — ничего. Ни стыда, ни раскаяния, ни намёка на волнение. Только эта ледяная, до боли знакомая, уверенность.

— У тебя есть сын? — я медленно повторяю, как будто пытаюсь осмыслить эти три слова. Вновь смотрю теперь уже на потухший экран и снова на Артёма.

Он кивает.

— Тимофей. Три года.

Мир вокруг меня перестаёт существовать. Голова гудит, а сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет.

— Ты… Ты же говорил, что не хочешь детей, — выдыхаю я, еле сдерживая комок в горле. — Что тебе достаточно меня…

Артём криво усмехается.

— Тогда я действительно не хотел.

— Тогда? — переспрашиваю я, чувствуя, как меня начинает трясти. — А теперь что, передумал? Нашёл себе какую-то свиноматку, которая смогла тебе их дать?

— Настя, не делай из этого трагедию. И положи уже мой телефон на место, — отмахивается он, словно это не разговор, а какая-то ерунда. — У нас всё нормально. У тебя есть всё, что ты хотела. Чего тебе ещё не хватает?

— Ты изменял мне! — голос срывается на крик, и я делаю шаг вперёд, бросая его телефон на кровать, и обвинительно указываю на своего супруга пальцем. — И у тебя, блядь, есть ребёнок! Как это может быть нормально?

Он выдыхает, явно раздражённый.

— Настя, хватит. Не выражайся. Мы взрослые люди. Я ничего от тебя не скрывал. Ты просто не спрашивала.

– “Просто” не спрашивала? — я смеюсь, но этот смех звучит как всхлип. — У тебя есть другая женщина и ребёнок, Артём. Какая адекватная женщина вообще в здравом уме будет спрашивать о таком у любимого мужчины? Мужа, Артем! Такой ситуации априори не должно было сложится.

— Забей. Это тебя не касается, — говорит он тихо, но твёрдо.

— Как это может меня не касаться?! — кричу я. — Я твоя жена!

— Да, ты моя жена, — спокойно отвечает он, — и у тебя всё есть. Я дал тебе дом, спокойную жизнь, всё, что тебе нужно. Что тебе еще надо?

Эти слова окончательно ломают меня. Я смотрю на него, пытаясь найти хоть что-то знакомое в этом лице, но не могу. Он чужой. Совершенно чужой.

— Значит, наш брак для тебя что-то вроде благотворительности? — я почти смеюсь, но этот смех звучит, как удар по стеклу. — Пригрел сиротку под боком и решил, что я должна молчать и благодарить тебя до конца жизни?

Он даже бровью не ведет. Берёт с полки рубашку, аккуратно встряхивает её, надевает.

— Ты уже просто бесишься с жиру, Насть, — подмечает он, застёгивая пуговицы, словно я надоела ему со своими истериками. — Понимала же, на что шла. Я мужик. Достаточно обеспеченный, если ты не заметила, и в самом расцвете сил. Рано или поздно мне нужен будет наследник. Вот я и позаботился об этом.

— Ты не мужик, — шепчу я. — Ты просто конченый лжец.

После моих слов он резко поворачивается. На лице эта его мерзкая усмешка, от которой меня потряхивает. Когда-то давно она казалась мне милой, а теперь хочется стереть её с его лица. Желательно чем-нибудь тяжёлым.

— Это всё? — спрашивает он, глядя на меня каким-то пустым взглядом. — Ты закончила?

Я молчу. Всё, что хочу сказать, застревает где-то между горлом и грудью. Гул в голове становится невыносимым. Я отворачиваюсь, делаю шаг к двери, но, коснувшись ручки, останавливаюсь.

— Знаешь, Артём, — говорю я тихо, не оборачиваясь. — Тебе это ещё аукнется. Уж поверь, я устрою тебе “сладкую и сытую” жизнь.

Он фыркает, короткий, почти ленивый смешок.

— Тебе даже идти некуда. Что ты можешь сделать? — его голос пропитан скукой, как будто ему уже надоело это всё.

Я разворачиваюсь, смотрю ему прямо в глаза. Вижу там уверенность.

Нет, не уверенность — презрение. Он привык считать меня слабой. Зависимой. Удобной.

— Вот и узнаешь, — говорю я тихо, с почти ласковой интонацией.

Захлопываю дверь спальни так, что стены вздрагивают, но шагов не ускоряю. Пусть слышит, что я не бегу. Пусть знает, что я не сломалась.

В коридоре останавливаюсь. Воздух тяжёлый, густой, как перед грозой. Сердце колотится в бешеном ритме, но не от страха.

Нет, это злость. Ярость, которая кипит внутри так, что мне хочется что-то сломать.

Меня трясёт. Кажется, что ещё немного, и просто взорвусь.

Но я не позволяю себе этого. Нет. Не сейчас. Не здесь.

Сжимаю пальцы до побеления костяшек и запрокидываю голову, стараясь выровнять дыхание.

Артём считает, что я ни на что не способна. Что я уйду, разревусь в подушку, а потом вернусь, извиняясь за то, что осмелилась его обвинить. Он так привык к моей покорности, что даже не замечает, как сильно задел за живое.

Той Насти, любящей и всепрощающей, какой он привык меня видеть, больше нет…

В груди вспыхивает что-то горячее. Как будто из пепла, в который он меня превратил, начала подниматься новая я. Сильнее. Злее. Решительнее.

Я поднимаю голову, смотрю на дверь спальни, за которой он остался. Артём может думать, что выиграл. Что я смирюсь. Пусть думает. Это его ошибка.

Он забыл, откуда я пришла. Забыл, на каком человеке женился. Ему будет больно. Гораздо больнее, чем мне.

Делаю очередной глубокий вдох, и на лице появляется слабая улыбка.

Я помогу ему вспомнить ту версию себя, которую он никогда не хотел во мне видеть и принять.

Десять лет назад

Иногда случается так, что открываешь глаза по будильнику и чувствуешь полнейшее опустошение. Словно все силы враз покинули тело, и внутри не осталось ничего, что могло бы смотивировать даже на банальный поход до ванной, чтобы умыться.

Кажущаяся вязкой тяжесть цепляется за каждую конечность, заставляя даже самые простые задачи становится непреодолимыми. Мир за окном кажется тленным и размытым, отражая туман усталости, застилающий мой разум. Каждое движение требует огромных усилий, как если бы я пробиралась по зыбучим пескам. Сама мысль о предстоящем дне кажется невозможным подвигом.

Непрерывное тиканье будильника дразнит меня, напоминая об обязательствах, ожидающих за пределами моей кровати.

На часах семь утра, за окном промозглый, серый рассвет. Из-за стены моей комнаты, где находится кухня, раздаются громкие голоса. Это родители. Опять. Кричат друг на друга, как всегда. Наверное, уже с самого утра налили себе "для настроения". А может, и не ложились вовсе.

Я с трудом свешиваю ноги с кровати. Пол холодный, и мне на секунду хочется снова завернуться в одеяло, спрятаться от этого мира. Но нельзя. Нельзя потакать слабостям и, что ещё хуже — задерживаться здесь дольше, чем нужно.

Застиранная футболка валяется на спинке стула, джоггеры — сложены на полу. Я поднимаю их, надеваю. Это единственные штаны, которые выглядят прилично. Стоили они дороже, чем я могу себе позволить, но я купила их на свою первую зарплату.

Сгребаю со стола тетради и ручка, закидывая их в старенький рюкзак, который я ношу ещё со средней школы. Он весь в потертостях, с лямками, которые я несколько раз перешивала. Но другого у меня нет.

Вздыхаю, смотрю вокруг. В комнате давно не убирались. Да и в целом в нашем доме не убирались, кажется, ещё со дня моего рождения.

Я открываю дверь медленно, фиксируя через образовавшуюся щель непрошенных гостей. В зале пусто. Дорога к ванной свободна.

Крепче прижимая рюкзак к себе, на цыпочках крадусь в нужную сторону.

— О, посмотрите, кто соизволил поднять свою жопу с кровати, — слышу голос матери. Она сидит на кухне, с мутными, пьяными глазами, смахивая на человека, который давно забыл, как выглядит зеркало.

— И тебе доброе утро, — бурчу я, проходя мимо. На столе — продукты, которые я принесла вчера. Урвала их в магазине по скидке, надеялась, что получится позавтракать нормально. А они… Уже половина на столе в качестве закуски.

— Настька! — рявкает отец из кухни. Его голос громкий, резкий, как удар в лицо. — Куда это ты намылилась?

— Подальше от вас, — огрызаюсь тихо, стараясь не смотреть в их сторону.

Я захлопываю за собой дверь ванной и наконец выдыхаю.

Здесь так же отвратительно, как и везде. На батарее — старое бельё, которое уже давным-давно высохло, но никто его не убирает. На полу валяются банки с краской, которые остались ещё с того ремонта, который так и не начался. Ванна пожелтевшая, в трещинах. Полки навесные, заваленные всем подряд: пустыми пузырьками, обрезками мыла, тюбиками кремов с истекшим сроком годности.

Выбросить бы весь хлам из дома. Да только кто мне позволит?

Я беру свою старую зубную щётку, выдавливаю остатки подсохшей пасты. Сколько раз я говорила матери купить новую? Бесполезно.

"Зачем?" — её любимое слово. — "Там же ещё есть".

Эти слова описывают всю нашу жизнь. Всё, что угодно, лишь бы не тратить деньги на действительно нужные и полезные вещи. Туалетная бумага заменяется рекламными газетами, а универсальный соус ко всем блюдам — старой упаковкой майонеза, которую можно выскрести ножом.

Смотрю на своё отражение в зеркале. Тусклое, как всё вокруг. Глаза запавшие, волосы собраны кое-как. Худющая, как жердь, потому что еда в этом доме — роскошь.

Всё, что у меня есть в карманах, — это те жалкие копейки, которые мне удается время от времени выручить из работы промоутером. Но и это выходит редко. Все же эта работа весьма непостоянна, а свободное время у меня появляется только после пар.

О том, чтобы бросить бюджетное обучение стараюсь вообще не думать, хотя мысль время от времени такая и возникает.

Выпускаю из груди тяжёлый вздох. Сегодня я выйду из этого дома, как и всегда, будто всё в порядке. Никто не должен знать, что происходит за этими стенами. Никто.

Звук текущей воды становится моим спасением. Она бьёт тонкими струйками о старый эмалированный металл, и в этот момент это звучит, как единственное, что ещё напоминает мне о нормальности. Холодные капли касаются моего лица, и на мгновение я забываю, где я, кто я, и что творится за этими стенами. Вода стекает по щекам, смывая усталость, которой я жила последние дни, недели… годы.

Я чувствую, как на дне души что-то еле-еле оживает. Словно в самой глубине ещё осталась крупица сил. И это даже не надежда. Это злость. Злость на эту жизнь, на этот дом, на себя.

Но как только я начинаю думать, что нашла хотя бы малюсенький островок покоя, реальность тут же напоминает о себе.

— Быстрее давай, ссать хочу! — громкий, противный голос невесть откуда взявшегося друга моих родителей пробивается сквозь дверь. Он иногда заглядывает к нам, последнее время все чаще. Так что я совсем не удивлена.

Прикрываю глаза, пытаюсь справиться с гневом, что мгновенно поднимается внутри.

— Так иди в туалет, — рявкаю в ответ, заранее зная, каков будет его следующий аргумент.

— Там твой батя с сигаретой уснул опять! — огрызается. — Мне его тащить предлагаешь, а?

Считаю до десяти. И обратно. Ничего не помогает. Сердце бешено колотится, и меня разрывает от ярости. Неужели это никогда не закончится?

Я быстро заканчиваю свои утренние процедуры, беру расчёску, чтобы хоть как-то привести себя в порядок, и выхожу из ванной. Колян, сорокалетний алкоголик, сидящий на шее своей больной матери, уже стоит рядом с дверью, с своей обычной щербатой улыбкой, от которой меня коробит. Как-то, после очередной пьяной потасовки у нас на кухне, он горделиво обозвал их «боевыми шрамами».

— Ну, блять, наконец-то, — толкает он меня плечом и вваливается в ванную.

Я рассеянно веду взглядом по стене коридора, откуда проглядывается кухня. Мамы дома уже нет. Видимо, пошла за добавкой к соседям из второго подъезда, которые барыжат самогоном. Как всегда.

Каждый раз я задаю себе один и тот же вопрос: Как после всего этого можно вообще любить свою жизнь?