Читаем Праздник онлайн бесплатно
ПРАЗДНИК
Первая после развода встреча с дочкой случилась неожиданно. Капустин совершенно не успел подготовиться. В пятницу, перед обедом, позвонила Лера:
– Папа, мама хочет, чтобы я дома… то есть, у тебя пожила.
Снова это бетонное равнодушие. У Капустина сердце съежилось. Чуть не ляпнул: “Сама-то не рада с отцом повидаться?” Вовремя спохватился. Лучше уж равнодушие, чем прямая грубость. Резануть Лера умеет. Раз – и готово. Хочешь, кричи, хочешь – аккуратно помалкивай. Возраст такой: жизнь исследуется всеми возможными методами, включая хирургический. На ком и упражняться, как не на предках.
– Отлично! – сказал Капустин. – Здорово.
– До понедельника, на все выходные…
– Отлично, доча! Я уже соскучился! Давно надо было…
– Я на работу к тебе приеду.
– Может, заехать за тобой? Давай? Мне не сложно.
– Не надо.
– Точно?
– Ну, всё, пока. Не могу говорить.
– Смотри, внимательно на переходе…
Гудки.
Капустин затосковал. Будто готовился не к свиданию с дочкой (и ведь, точно, соскучился!), а к нудному квартальному собранию, на котором, как водится, до восьми вечера, будут пугать и агитировать, пугать и агитировать – и на посошок еще немного пугать… Стал рассеянный. Путался, то и дело переспрашивал клиентов. Клиенты злились.
На работе у Капустина – в “Тойота-центре”, где он командовал бригадой электриков – Лера бывала много раз. И ничего, никакой неловкости. Но теперь он чувствовал, что стесняется перед дочкой своей работы. “Ну, да, не из бар, – мысленно огрызался Капустин. – Блатом не вышли, а лизать не приспособлены. Всё своим горбом, да”.
После обеда позвонила Галя. Вся такая позитивная, как из рекламного ролика. Рекламировалась, видимо, новая жизнь без Капустина – полная бодрости и стремлений.
– Стало быть, сможешь Леру забрать? До понедельника.
– Смогу.
– А то нам обои будут клеить. У нее аллергия обострится.
– Угу.
– Она на работу к тебе приедет. Нормально?
– Да мы договорились уже, я ее жду, – сказал Капустин, и недавняя его жена сказала: “Спасибо, Владимир”.
Поговорив с Галей, вспомнил, что на субботу назначена встреча с Ваней и Мишей. Культурный мальчишник в тихом кабачке. Решил сразу предупредить, что всё отменяется.
Ваня даже не дослушал. Капустин успел лишь сказать:
– Слушай, в субботу, кажется, не получается…
А Ваня тут же:
– Не беда. В другой раз посидим.
Даже, как будто, обрадовался.
Миша в отличие от Вани дослушал до конца – и про незапланированный приезд дочки, и про то, что мальчишник всё-таки должен состояться – чем раньше, тем лучше, давно не сидели, и вообще… Но отреагировал с той же легкостью.
– О чем речь, старик! Нет, так нет. Звони.
“Не сильно-то и хотелось”, – договорил за него Капустин.
Никому он не нужен. Со своей депрессией, со своим скоропостижным разводом.
Принимая и отдавая машины, вбивая циферки в базу, Капустин думал о дочке. Вернее – о том, как с ней держаться. О чем говорить. О чем не говорить. Как преодолеть отчуждение. Понимал: само собой не пройдет. У Леры с пеленок раны плохо затягивались.
Когда-то он быстро освоил, как памперсы менять, как поить из бутылочки, как голову пушистую укладывать уютно в сгиб локтя. Но тогда Галя подсказывала. А тут…
“Ну?! И как это делается? Как становятся отцами-разведёнками?”
Вспомнилось прощание с Лерой.
Завершив великое переселение цветочных горшков, он уходил из дома Марии Константиновны, Леркиной бабушки. Занес последний фикус на лоджию, вышел, сказал:
– Готово!
Свежеиспеченная бывшая теща откликнулась с дивана:
– О, как ты быстро! – и продолжила орудовать пилкой по ногтям.
Звонко так откликнулась. Радостно. Будто цветы переехали к ней вслед за Галей и Лерой не по причине развода супругов Капустиных, а на время их курортной поездки.
Галя накрывала стол на кухне. Задержаться на чашечку чая Капустину не предлагали. Впрочем, он и сам спешил уйти: на душе было катастрофически мерзко. Хотелось оказаться где-нибудь далеко, в незнакомом месте – и желательно, другим человеком. Лера сидела тут же, в гостиной, листала телевизионные каналы.
– Пока, доча.
– Пока.
– Увидимся?
– Ну да.
Подошел, чтобы поцеловать на прощанье. Наклонился, ткнулся губами в щеку. Лера нажала на кнопку пульта.
– О, вот этот прикол! Смотрите.
Обида прошла быстро. Растерянность осталась. Весь этот месяц, свыкаясь с холостяцкой своей ущербностью, Капустин и так, и эдак примеривался к холодку, которым повеяло от дочки. В последнее время она часто дерзила. Но равнодушием не потчевала никогда. Нужно было что-то придумать. То, что поможет быть отцом с удаленным доступом.
Мерещилось снова и снова: склонился над Лерой, чмокнуть на прощанье – а между ними провал, не дотянуться никак.
К вечеру Капустин окончательно извел себя страшилкой о том, что все выходные предстоит ему бродить вдоль этого провала, прилежно аукать и чувствовать себя идиотом из Ютьюба.
Началось сразу же, как только встретил ее у служебного входа
– Привет, доча.
– Мммм.
Поцеловал чужую щеку. Коснулся чужой руки.
– Голодная?
– Не.
Забрал у нее школьный рюкзак.
– Тяжеленький.
Пожала плечами ради приличия.
А Капустин продолжал говорить, не сходя с места. Будто желал проверить наличие контакта прежде, чем они отчалят от “Тойота-центра”. Чтобы в случае обрыва быстренько найти и устранить.
– Домашнее задание завтра будешь делать? Или лучше сегодня?
Она соорудила большие глаза: как много слов в один заход. Но отец всерьез ждал ответа, и она ответила – через силу, комкая фразы – как актриса, уставшая в сотый раз прогонять одну и ту же пустяшную сцену из-за никчемных партнеров.
– Я же от бабушки. Заставила сразу после школы все уроки сделать.
– Да, бабушка, она такая, – подтвердил Капустин и потрепал дочку по плечу. – Что, поехали домой?
– Мммм.
Ау! Ау-у-у!
Глухо.
В машине он всё так же неуклюже пытался нащупать тему, которая хоть ненадолго увлекла бы дочь. Разговор обрывался на третьей-четвертой фразе. Предложил заехать в гипермаркет за сладостями. Сладкоежка Лера решительно отказалась.
– Я на диете, если чо.
В неполных пятнадцать – на диете… Это, разумеется, Мария Константиновна. Успела девочке мозги промыть. Капустин так и видел, как, выведя Леру на середину комнаты, бабушка проводит генеральный смотр – обходит ее вокруг, всплескивая руками и качая головой: ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй, тут висит, тут выпирает… Ее бы в “Тойота-центр: пугать и агитировать она мастер.
Вспомнил об армии кошек, расквартированной во дворе бывшей тещи. В последнем подъезде жила заядлая кошатница. Лера любила про кошек вспомнить: как они там сидят шеренгой на лавочке, как с веток прыгают прохожим прямо под ноги. Раньше любила.
– Как там кошки?
– Живут… кошки…
И весь разговор.
Можно, конечно, и в молчанку поиграть.
Дежурный вариант – наорать: хватит отца третировать, сколько можно!
Не исключено – выскочит на первом же светофоре.
Лучше уж в молчанку.
Ее на этом поле не переиграешь, понятно.
Рано или поздно крышу сорвет.
И тогда – дежурный вариант.
Противно все-таки заискивать перед собственной дочкой.
Развелись беспричинно.
Не ругались, отношения не выясняли. Никто на сторону не гулял. Затаенных обид, сдетонировавших ввиду истекшего срока хранения, вроде бы, тоже не было. Просто в один прекрасный день признались друг другу, что давным-давно друг для друга умерли. И новый статус нужно было закрепить документально.
Финальный разговор состоялся в постели перед сном.
– Совсем пусто, всё выдохлось, ни грамма не осталось.
– Да, понимаю.
– Так не может продолжаться.
– Согласен.
– Нужно развестись.
– Как скажешь. Конечно.
– Я не со зла. То есть… черт! Не знаю, как сказать… Чушь несу какую-то. Устала. Всё как-то… бессмысленно… Из жизни роботов… Прости. Я тоже виновата, конечно…
Капустин вполне понимал насчет бессмыслицы.
По вечерам встречались усталые, немые. Ужин, душ, телевизор. Лера с подружками или в интернете.
– Уроки сделала?
– Сделала.
– Завтрак в школу собрала?
– Собрала.
– Спать собираешься?
– Собираюсь.
– А одежда?
– Чистая.
Периодически задумывался – чаще всего перед сном. Пытался, как умел, добавить огоньку в семейную жизнь. В кино ходили, в рестораны. Правда, редко. На утверждение мужского начала сил оставалось всё меньше. “Ну, так попробуй попаши с мое в этой потогонке”, – злился Капустин.
Ужин, душ, телевизор.
Ночью он проснулся с неожиданно ясной и холодной головой и разбудил Галю. Всё так же полушепотом, чтобы не разбудить дочь, они договорились о разводе.
– Жить Лера будет со мной. Мы к маме переедем.
– Хорошо.
– Я скажу ей о разводе. Но ты ее, пожалуйста, против меня не настраивай.
– И не собирался.
– Квартиру я трогать не буду. Ты только завещание на Лерку составь.
– Какое завещание?! Мне ипотеку еще пять лет платить.
– Вот именно. Завещание никогда не помешает.
– Ладно.
– Машину себе оставляй. Мне там до работы два шага.
– Спасибо. Я тебе половину суммы отдам.
– Что?
– За машину. Выплачу.
– А. Хорошо. Как хочешь.
– В банке с кредитом могут быть проблемы.
– Можно не оформлять пока развод официально. Мне всё равно.
– Хорошо.
– Пап, где пульт?
Плюхнувшись на диван, Лера принялась шарить под подушками, искать пульт от телевизора. Капустин поставил на журнальный столик блюдце с остатками шоколада. Сказал:
– Ну его. Давай поговорим лучше.
Шоколад долго лежал в холодильнике, успел покрыться белесым налетом. Маленькая Лера говорила про такой: “Припудрился”.
– В школе все в порядке?
– В порядке.
– Я, в смысле – в классе, с друзьями.
– Мммм.
– Никто ничего не говорит? Насчет того, что твои родители разошлись и… ну… знаешь, как бывает…
– Не, не знаю.
Капустин попробовал рассмеяться.
– Ну, да… откуда…
Собственный смех, топорно фальшивый, шарахнул по ушам. Но нужно же как-то ее растормошить.
– Слушай, а давай в бадминтон? – спохватился Капустин; когда-то Лера могла часами упрашивать его выйти с ней на спортплощадку, погонять волан. – Стемнеет еще нескоро. Ты ведь не забрала ракетки?
– Да ну, – Лера поморщилась. – Вилы.
– Может, завтра тогда? – потёр он руки, демонстрируя предвкушение игрой.
– Мммм.
Не взаправду всё. Разыгрывают друг перед другом роли. Каждый это понимает, и понимает, что другой понимает тоже. Но как это остановить, Капустин не знает.
Пошел зачем-то на кухню. Вернулся с полпути, спросил в лоб:
– Хочешь поговорить?
– О чем?
– Как же… о разводе, о том, как мы дальше будем жить…
Лера сделала вид, что задумалась, прислушалась к собственным мыслям.
– Нет. Не хочу. Говорили уже… Я всё поняла.
– Что ты поняла?
– Что вы устали, и вообще. Всё понятно, пап, не парься.
Капустин сдался минут через десять. Умолк, дал Лере пульт от телевизора: на, включай.
Решительно отправился в магазин.
– Никаких диет! Сейчас нормально поужинаем.
На улице понял, что оделся чересчур легко. Погода успела испортиться. Капустин сразу замерз, начал дрожать. Пробежал до угла трусцой – не помогло, дрожал как осиновый лист.
– Черт бы тебя побрал!
Выходившая из магазина женщина покосилась на него опасливо.
– Извините! – бросил он ей раздраженно.
Развернулся, пошел к стоянке. По дороге позвонил Лере, сказал, что его не будет часок-другой. Сказал, что вконец измотан этим напрягом, что должен собрать мысли в кучу. Он успокоится, вернется, и они поужинают. И попробуют всё заново.
– Что заново? – осторожно уточнила Лера.
– Как что? Учиться быть папой и дочкой. Как-то же надо…
– Аааа.
Долго сидел в незаведенной машине, уставившись в приборную доску.
Самое яркое было в самом начале.
Забирал из роддома – волновался до одури. Не сразу решился взять на руки. Кто-то пошутил: “Да берите, папаша, пока дают”.
Дома, когда ее распеленали, у него закружилась голова – от запаха.
Наклонялся вплотную к ее темечку, тихонько вдыхал потусторонний младенческий аромат.
Лерочка-Валерочка, прилетела девочка.
Господи, куда это делось? Было ведь.
Позвонил Ване, попросил встретиться с ним в “Рафинаде”. Ваня сходу отбоярился, сказал, что сидит в очереди к стоматологу – какой, на фиг, рафинад. Миша тоже начал отнекиваться. Капустин упрашивал – и тот вроде поддался.
– Ну, не знаю… Я тут в пробке… Стоим мёртво. И нужно же сначала своих домой закинуть… Если выпивать, так это машину ставить. Пока в гараж, потом такси. К тому же пробка в оба конца.
Капустин предложил ему безалкогольный мальчишник.
– А тогда какой смысл? – пытался отшутиться Миша, пределом которого были две кружки пива за вечер.
– Слушай, Миш, ну надо, – заявил Капустин. – В кои-то веки прошу.
Миша обещал перезвонить, как только выберется из пробки.
Через двадцать минут Капустин сидел в дальнем закутке “Рафинада” и потягивал китайский чай “улун”, распустившийся в стеклянном чайнике ажурными лопухами, которые всплывали и колыхались каждый раз, когда грузный, но стремительный официант проносился мимо.
Так уж случилось, что Капустин впервые думал о грянувшем разводе честно и обстоятельно, без робких умолчаний. Прежде всего он признался себе, что никаких страданий от того, что лишился Гали – не испытывает. То, что он принимал за боль от расставания с ней, имело, видимо, более прозаическое происхождение. Семья закончилась внезапно – ушибся во время резкой остановки. Чувство иссякло задолго до развода. Какое уж там чувство, когда от самого себя тошнит, как от ссохшейся замасленной перчатки?
“Ладно, вышло, как вышло… Проехали”.
Но распрощаться так же невозмутимо с дочкой Капустин не мог. Отцовское чувство – вот оно, бьется-ворочается. Живое. Никакая рутина не подточила его, не выжрала. Если и это отдать, тогда – окончательная пустота. Дырка сквозная.
В углу зала расположилась компания молодежи. Студенты: только и разговоров, что про сессию. Одна из девушек напоминала со спины Валерию. Очень похоже держала голову: наклонив слегка вперед и набок – чтобы длинная челка хоть немного приоткрыла глаз.
Дома и в школе Лера челку закалывала. Но отправляясь гулять, отпускала на волю – так, что та свешивалась на пол-лица. Капустин под настроение посмеивался над модной прической. Говорил, что выходить так вечером опасно: темно, глаз из-под челки ничего не видит, не убилась бы… Лера отвечала с водевильным жеманством: “Ах, как меня ранит Ваша эстетическая отсталость, милый папА”. Он предлагал ей прихватить фонарик. Она называла его шутки “шахтерскими”.
Официант демонстративно покосился на Капустина – дескать, заказал только чай, даром место занимает.
“Для Лерки я, конечно, стал жалким и никчемным, – размышлял Капустин, отворачиваясь от официанта. – Пыжился, пыжился. Потом – чпок, и сдулся. Промямлил на прощанье – мол, пока, приезжай в гости”.
Давным-давно, когда бессмыслицей еще и не пахло, Лере было пять лет. Пока Галя вершила дома генеральную уборку, они гуляли в парке. В руке у дочки – только что купленный шар. Налетел ветер, вырвал шар, понес над соснами и каштанами. Заметив, что дочка готова разреветься, Капустин скроил серьезную мину и, приложив руку козырьком ко лбу, сказал довольным, одобрительным тоном: “Решила отпустить к воздушным зайцам? Ну-ну, пусть проведает”. Забыв про слезы, Лера принялась выспрашивать, что это за зайцы такие – воздушные.
– В небе живут.
– Я не видела никогда.
– И никто не видел. Сказано: воздушные. Невидимые.
– А откуда ты про них знаешь тогда? Если невидимые?
– Все про них знают. Никто не видел, но все знают.
– Как это?
– Так это! Вот я тебе рассказал – теперь ты тоже знаешь. К ним шарики в гости летают.
– Почему?
