Читаем Праздник онлайн бесплатно
Геннадий Вальдберг
Праздник
(повесть)
Это также просто, как лгать.
Перебирайте отверстия пальца
ми, вдувайте ртом воздух, и из
нее польется выразительнейшая
музыка.
Шекспир "Гамлет"
К праздникам решили покончить с крысами и поручили это дело Петьке Кочеву, ротному коновалу. А чтоб не обидно было - кому охота за здорово живешь в помойках копаться? - обещали три дни увольнении, на вес праздники, с седьмого и по девятое. Петька рьяно за дело взялся, лазал под нарами, сыпал яд во все дыры - и крысы словно взбесились: носились по части, забивались в сугробы, отсиживались в умывальнике. А ночью норовили юркнуть в сапог. И Лешка подолгу мял голенище, прежде чем решался впихнуть в него ногу. Тут же, как водится, поползли небылицы: что вот, в третьей роте, кому-то под одеяло залезла; в четвертой кого-то за ухо цапнула - и вообще, когда погибель почуют, крысы опасней змеи делаются, будто у них по зубам яд стекать начинает. Свидетелей, конечно же, не было, все эти истории с третьих рук пересказывались, но слухи - штука заразная. И ночью Летка спал неспокойно: "Вот ведь напасть! Травят, их травят - и хоть бы одна издохла!"
Хотя, впрочем, вранье. Подыхали они десятками. Только не на глазах, а обратно в норы к себе уходили. Под "Ленинской комнатой", например, скопилось уже целое кладбище, и смрад в ней стоял такой, что даже открытые настежь окна (это в тридцатиградусный-то мороз, от которого стены и пол покрывались инеем) не могли его выдохнуть. Даже политзанятия отменили. - "Чтоб как крысы не сдохли!" - сказал Адам Ланг.
Пока как-то, однажды, Лешка все же увидел. Когда роту вели на обед: затесалась вдруг в строй, завертелась туда и сюда - и кто-то поддал ее сапогом. Да так лихо, что крыса взлетела над головами, как гимнаст, что сорвался с трапеции, и шлеп к ногам старшины.
- Рожденный ползать - летать не может! - сострил тот же Ланг.
Но Сундук его шутки не понял.
- Кто-о?! - наливаясь красным, как кумач над плацем, взревел он и приказал роте встать.
Разговоры все сразу же смолкли, но и повторное "кто-о?!" осталось без ответа.
Тогда Сундук наступил на крысу, и черная мерзость брызнула из ее разинутой пасти.
- Видели, ссссуки!? - процедил он, смакуя бесконечное "с" в своем любимом словечке.
За это "с" его и прозвали "Ссссундуком". Дубовый, громоздкий, топорной работы. Поднимается крышка, и ржавые петли выскрипывают: - "ссссу-у!" - и упаси Бог голову вовремя не отдернуть.
Однако сейчас Лешка не думал об этом. Холодно. Морозец похрустывал, и не только корочкой снега под каблуками. Будто сам воздух раскололся на мелкие льдинки и больно, как наждаком, саднит горло и легкие. Кусочек тепла забился куда-то под ребра, но безнадежно подтаевает, истекает липкими 6
клубами пара под носом. И Лешке кажется, что, наверно, именно так уходит душа из тела.
Черно-красный бугорок, что минуту назад был крысой, тоже дымится. Видно, души людей и зверей - одинаковые.
Вчера лейтенант Аубекеров отобрал лешкин свитер. Лешка забыл застегнуть гимнастерку на верхние пуговицы, вот и попался. - "А ну-ка, сними, - сказал Аубекеров. - В свитерах дома походишь. А здесь, братец, служба." - И Лешка снял. Своими руками каптерщику отдал. Всего-то неделю понежился теплом его шерсти. - "Теперь мое сердце спокойно, - писала мама. - Шерсть настоящая. Я купила ее на рынке..." - и Лешка мерз как бы вдвойне: от колючего воздуха, и еще от обиды.
- Так и будем стоять?! - надвинул ушанку на лоб старшина и спрятал руки в карманы шинели. Это специально, чтобы позлить. Рота стояла в одних гимнастерках, без шапок. Зам командира по хозяйственной части, майор Мартынов, запретил ходить в столовую в верхней одежде. Из гигиенических соображений, - объяснил он. - От мороза, дескать, микробы дохнут.
- Даю еще десять минут! - сказал старшина. - Если никто не сознается на работу пойдете нежрамши.
- Не положено! - огрызнулся Борька Теплицкий. Лешка тоже не помнил, чтобы тут не кормили.
- А вот посмотрим, положено или нет. Это вам служба, ссссуки, а не у бабы под юбкой!
В строю зароптали. Действительно, кому это взбрело крысу ногами пинать? - и как-то само получилось - головы всех повернулись к Фильке-студенту (без жертвы Сундук не отвяжется). Синюшный, с сухими покусанными губами, Филька стоял, втянув голову в плечи, и затравлено озирался.
- Да что вы, ребята?! Да что?...
К нему потянулись руки, стали комкать одежду - а он все бубнил:
- Да что вы?... Да это ж не я...
Лешка Фильку не трогал. Пальцы как будто примерзли к ладоням, и даже бы если б хотел... Но и жалости не было. Было что-то другое: будто голова и грудная клетка превратились в сосуд. Тонкий, как скорлупа. Тронь - и рассыпется. А Лешке хотелось его сохранить...
- Вы как хотите, - протолкался вперед Валерка Кенжибаев, - а я жрать пошел!
- Назад! - гаркнул Сундук. Но опоздал, потому что за Валеркой еще потянулись. Тогда Сундук забежал им дорогу и ткнул пятернею в висок: - Стой! Приказываю!
Валерка остановился.
- Невыполнение приказа! - заорал Сундук. - Да в военное время я бы вас без суда всех и следствия!...
- В военное время я бы первую пулю в тебя пустил, - не вынимая рук из карманов, ответил Валерка.
Сундук задохнулся.
- Пять нарядов вне очереди! Две недели гауптической вахты!
- А это вот видел? - Валерка шевельнул кулаком в кармане, да так, что штаны расстегнулись.
Рота грохнула со смеху.
И наваждение как рукой сняло. О Фильке забыли. Не дожидаясь команды, взяли направо и строем, в ногу, зашагали по части. Адам Ланг затянул песню, и сотня глоток ее подхватила:
Вьется, вьется
Знамя полковое,
Командиры - впереди!...
Только черный комок в луже крови, словно плевок чахоточного, остался на белой обочине.
Вечером таскали на ковер. У дверей в командирскую стояла толпа, прислушивались: кто же расколется? Но стукача прозевали. Аубекеров распахнул дверь, отметя толпу в сторону, и ткнул пальцем в Сережку Кривошеева.
- Доказать еще надо! - взвыл Сережка.
Но сержанты завернули ему руки за спину. В другом месте тебе докажут.
- Ишь, сссука! Нашел в кого крысой пулять!
- Так ведь не попал, - сказал Ланг.
- А ты, немчура, помалкивай!...
Но больше всех досталось Валерке Кенжибаеву. Его вызвал сам Батя. И вернулся Валерка - будто час на дыбе провел. Аж подмышки вспотели.
- На губу завтра, - погладил он свой короткий ежик. - Даже отрасти не успели.
- В праздники на губе хорошо, - успокоил его Борька Теплицкий. - На работу не гоняют и лишний шмат масла дают. - И тут ему можно поверить, потому как в вопросах губы - Борька ас. Больше всех отсидел. Смеху ради тут как-то подсчитывали: сколько честно он долг отдавал, а сколько в нахлебниках мыкался? И забавно потом получилось: два дня в части, один - на губе.
- Как по Ленину! - гоготал после Борька. - Два - вперед, шаг - назад. И все - к дембелю!
Но надо быть Борькой, чтобы вот так на вещи смотреть. Лешка, например, на губе не сидел, и вовсе его туда не тянет. Понятно: здесь забор - там забор, и от добра, как говорится, добра не ищут. По здесь хоть бы рожи знакомые...
Лешка попробовал и сейчас эту мысль завернуть - но Борька его перебил:
- Чушь! В жизни все попробовать надо! И плевать, что пайку урежут, и что от ночи час украдут. Зато люди там, люди какие! Здесь сто рыл как портянки развесят, а там - десять гавриков в номере. Как в Интуристе! И каждый загнуть, вспомнить разное может!...
- Околесицу несешь! - свесился с верхних нар Майкл. До этого он лежал как покойник: голова в бинтах, на ухе пуд ваты накручен (на прошлой неделе в это самое ухо ему струей пара шарахнуло) - но борькины рассуждения на него как тряпка на быка действуют.
- Околесицу! Человеку в принципе чужда клетка. Хотеть можно только свободы. А вся твоя тяга к перемене мест... Тоже мне, Байрон выискался!
Насчет Байрона Борька был не силен. А обижать его - никому не стоит. Но Майклу он, почему-то, спускал. Только вскинется, осклабит прокуренные до черноты зубы:
- Ну, положим, верно ты говоришь. "Свобода, бля, свобода..." из казармы в гальюн шататься. Только до настоящей свободы мне еще год куковать! А сейчас-то что делать прикажешь?
- А ничего. Кому выгодно волну гнать - пусть себе гонят. А наше дело покачиваться.
- Как ты, что ли? Так на своем бойлере укачался, что как манометр вышибло не услышал.
- В другой раз услышу.
Однако Валерку их спор не увлек:
- Десять суток всучили!
- Значит, всего семь попахать останется, - довольный, что Майкл сегодня верха над ним не взял, сказал Борька. - А три денька задарма пайку жрать будешь. Государство у нас доброе.
- А может, скосить? - предложил Генка Жуков.
- Опять текстолиту нажраться?
- Не-е. Так желудок угробишь. Полотенчико вымочи, вокруг горла и концами на грудь. И потом часок по морозцу... Главное, воздух поглубже заглатывай.
- У меня дембель в декабре.
- До декабря аклемаешься...
Но тут появился Васька Романюк. Рожа как помидор, усы торчком - вот-вот за нары зацепят. Он что-то прятал за пазухой и, лишь оглядевшись, вынул оттуда грелку.
- Настоящая, украинская, - всем по очереди дал он нюхнуть аромату.
- Желток, что ль, состряпал?
- Без холуев обошлись, - с гордостью покрутил ус Васька. - Желток половину бы выдул. А она, видишь, полненькая! - и, похлопав грелку по вздутым бокам, спрятал на место. - Я еще в обед заприметил, что Иван Федорыч за галстук залил. Ну, думаю, вечером совсем рубаха будет. И прямехонько в штаб. Желток, конечно: пусти! все устрою! - а я ему: извини-ка, подвинься, и в кабинет: так, мол, и так, товарищ замполит, посылка мне тут пришла нельзя ль получить? - А там сверху с кофем банка лежала... А на хрена мне этот кофе? - Мол, от чистого сердца, товарищ майор! - он до дна копать и не стал. - На, говорит, забирай. - А я ее поднял, родимую. Слышу, внутри что-то булькает. Не-е, батяня мой человек! Чтобы с праздником сынка не поздравить?!
- А Желток? - снова свесил голову Майкл.
- А ничего. Хер пускай пососет!
- Рисковый ты, Васька! - Генка даже слюну сглотнул.
- Выходит, и вправду не резон тебе на губу-то идти, - положил руку на валеркино плечо Борька. - Всенародный праздник. А ты как последний мудак взаперти, даже выпить за любимое отечество - и то не дадут.
- А Желтку бы я все же отлил, - сказал Майкл. - Говну смирно лежать положено. А то вони не оберешься.
- А по мне - пусть воняет! - гоготнул Борька.
- Может, прикупить чего? - порылся в кармане Генка. - У меня трешник есть.
- Давай, - вырвал у него трешку Майкл. - Завтра в городе буду. В больницу иду. Могу в магазин заглянуть.
- Я в гастрономе кальмаров видел, - посоветовал Лешка.
- Ишь! Кальмаров!?... А икорочки паюсной?
- Можно икорочки...
- Кильки в масле купи, - сказал Кенжибаев. - Страсть кильки люблю.
- И бутылочку сухенького, - пошел на попятный Лешка.
- Мы ее в снег положим. Со льда будет.
А ночью Лешке приснилась какая-то гадость. Будто заходит он в солдатский гальюн, и только пристроился, нужду чтобы справить, как снизу, с-под полу, голос доносится. Он посмотрел - а там женщина. Вроде русалки. Плавает туда и сюда, рыбьим хвостом жижу месит. И его, Лешку, подманивает.
- Пожалей меня, - говорит. - Я ведь раньше как все люди была. А потом меня утопили...
И Лешка ее пожалел. А она руками его обвила, телом прижалась - и до того томно и сладко сделалось...
...что Лешка проснулся. А потом сунул руку в трусы: так и есть, противно и липко.
Подъема еще не было. Красный фонарь над тумбой дневального. Спинки нар как лианы в лесу. И какая-то живность внизу - скребется, попискивает, - а над нею тысячи храпов, будто отогнать эту нечисть пытаются. Хищно ухает Юрка Попов. Как немазаная телега скрипит Майкл. Ему вторит Филька-студент, но получается у него жалостливо, будто флейта, но с трещиной. Начнет вызванивать ноту - и тут же воздух кончается. Генка мурлычит, протяжно, в стон переходит. А Борька - тот геликон наполовину с ударными: наглотается воздуха, клацнет зубами и - брр, брр - отдувается. И Лешка представил, что это вовсе не лес, а оркестровая яма. Дирижера бы только сюда, чтобы тростью взмахнул, обронил аккорд или ноту... Лешка щелкнул раз-другой языком, ногтем по зубам как по ксилофону прошелся, даже присвистнул... Но нет. Обделила природа. Столько денег мама на педагогов ухлопала. А он ля от до отличить не может.
И он свесил ноги, отыскал сапоги и побрел в умывалку. В умывалке на холодной длинной скамейке курил Петька Кочев. Рядом коробка с крысиной отравой. Рукава по локоть закатаны, пальцы красные... Но Лешка его не сразу заметил, только когда трусы под льдистой струей полоскать начал.
- Меньше эмоций - больше полюций! - выдул колечко Петька.
- Дай закурить.
- Нету. Последняя.
- Хотя б затянуться.
Петька нехотя дал. Потом спрятал руки под зад, после холодной воды никак не согреются.
- Онанировать надо, - посоветовал Петька. - Или к блядям почаще ходить. Будь я командиром, специально бы день назначил.
Окурок оказался коротким, и Лешка обжег губы.
- Здоровому мужику без бабы нельзя. Это я тебе как врач говорю.
У петькиных ног на полу лежал какой-то сверток, и Лешка бросил туда окурок.
- Во, падлы! - толкнул ногой сверток Петька. - Свои же сожрали!
- Кто свои? - не понял Лешка.
- Крысы крысу! Через трубу в умывальнике хотела вылезти.
Не вышло - по величине застряла. Живьем весь хребет обглодали. Он брезгливо, носком сапога, отвернул край газеты. Лешка не хотел смотреть. Разве через силу, в пол-глаза... - Ведь ее же мясом отравятся. А все потому, что тупые. Ни хрена не смыслят.
Валерка лежал, свернувшись в калач, с пузырьками пота на лбу, и мелко дрожал. Борька отдал ему свое одеяло, но Валерка все равно продолжал дрожать.
- Совет-то подействовал, - заворачивая портянку, прыгал на одной ноге Генка.
А Сундук уже носился по роте, срывал одеяла и матерился, так что стены дрожали:
- Подъем! Мать вашу!... Подъем!
Он забежал в проход, где лежал Валерка, но, столкнувшись с Борькой, одеяла трогать не стал.
- А ты чего тут болтаешься?! - налетел он на Фильку-студента. - Все уж в строю! - и ринулся дальше.
- Да вот, книгу ищу, - как всегда с опозданием начал оправдываться Филька. - В тумбочку положил. Второй том "Карамазовых"... - и видя, что старшина его бросил, пристально посмотрел на Лешку. - Случайно не видел?
- Нет, - отмахнулся Лешка.
- И кому нужно? Ведь второй... С середины читать?...
- И с начала не будут, - поправил бинты на ухе Майкл.
- Так зачем же тогда?
- А так просто.
- До санчасти дойдешь? - подсел Лешка к Валерке.
- Попробую, - клацнул зубами Валерка.
