Читаем Право на приказ онлайн бесплатно

Медсанбат восемьдесят второй гвардейской дивизии обосновался на хуторе сбежавшего вслед за немцами какого-то фольксдойче и оказался во втором эшелоне армейских порядков. После боев, закончившихся взятием плацдарма на Висле в районе Магнушева, наступило затишье, а в армейском тылу жизнь приняла размеренный, почти мирный характер. Раненые, те, кому положено, отправлены по госпиталям, «легкие» успели долечиться и убыли в части дивизии по старым местам службы, койки по большей части опустели, и персонал, не то чтобы оставшийся без работы — чего-чего, а уж этого всегда в медсанбатах хватает, все-таки почувствовал в жизни слабину, отдушину и постарался, как кто смог, заполнить ее с большим или меньшим смыслом.

Хозяйственный и рачительный ездовой Никитич осваивал район дислокации в меру своего понимания жизни. Довоенный уклад в своей деревушке Бурли в Приуралье, если верить словам Никитича, мог бы служить образцом для всенародного подражания. Капитан медслужбы Касьянова, главврач медсанбата, давно и безоговорочно уверовала в жизненные постулаты Никитича и поощряла все хозяйственные начинания ездового, потому как он был из сталинградских ветеранов, служил в медсанбате дивизии с самого начала сорок третьего года и вполне бы мог претендовать на должность старшины, то есть начхоза, давно был им по сути, но, к сожалению капитана Касьяновой, сам постоянно отказывался от официального назначения из-за неграмотности и несостоятельности на предмет всякого рода отчетности. Зато уж во всем остальном — дока.

Осенние денечки стояли как по заказу, в сосновом бору под Ласкарцами, деревушкой, от которой до медсанбатовского хутора и километра не набиралось, было полно грибов, и Никитич немедленно организовал их заготовку, сушку на противнях и все сокрушался, что для настоящих кондиций не хватает русской печки, где тепло, «не в пример этим жестянкам», ровнее и чище. Кроме сушки, ездовой порывался организовать даже засолку, выменял у поляков две кадки, пропарил их и готовился приступить к их заполнению, на что уже почти получил одобрение Касьяновой, но в самый последний момент она передумала и засолку запретила, узнав от самого же инициатора, что употреблять соленье в пищу можно будет не ранее, чем через два месяца, а до того возить за собой почти тонну — обе наполненные кадки именно столько и должны были весить — медсанбат просто не мог.

Никитич начальству возражать не стал, кадки приспособил под хранилище воды для бани, потому как по характеру своему не мог видеть бесполезно стоящих вещей, и тут же выдвинул новую идею — организовать рыбалку.

— Бредешок я, товарищ капитан, стало быть, еще в Миляновичах добыл, под Ковелем когда стояли, а тут в Промнике, в речушке здешней, рыбы — пропасть. Непуганая. Можно, конечно, гранатами наглушить, да ведь такое один раз можно, а бредешком если, то каждый день рыба раненым будет.

— Рыба — это хорошо, — ответила Касьянова, прикинув, что в случае удачи мероприятие сулит приличную добавку к рациону из крупяных концентратов, картошки и военторговской капусты невиданной уксусной кислотности, которую приходилось вымачивать сутками, чтоб она стала съедобной. — Только давайте без заготовок. Что у вас еще? — спросила она, видя, что ездовой уходить не торопится.

— Мужиков-то в медсанбате нету. Девчат придется до рыбали приноравливать. Мне подлиньше росточком и посправней, до них водяному холоду не так скоро достигнуть, и, конечным делом, не одну, а поболе, чтоб было с кем попеременке бредешок таскать. У нас, в Бурлях, коли казака на рыбали нету, самое малое двух баб берут, а то и поболе, если квелые или дюже молодые — тем совсем по ихнему, бабьему делу застужаться никак невозможно.

— Бери кого надо, Пров Никитич, — отмахнулась Касьянова, избавляя добытчика от пространных объяснений, к которым тот, как все почти хозяйственные и домовитые люди, имел слабость, и этим жестом доверия начальница вроде бы извинялась за свой собственный запрет на грибную эпопею.

На рыбалку отправились перед вечером. Сама речка была под боком, но до плеса, облюбованного Никитичем, было далековато, и ездовой торопился попасть к месту засветло. «Артель» из шести девушек по дороге к плесу выслушивала «инструктаж».

— Перво-наперво, казачки, не галдеть. Рыба того не уважает, а, во-вторых, рыбалить со мной будете по очереди. Те, кого в загон поставлю, ну, чтоб рыбу загоняли, сверху рыбу жердями к бредню гнать будут. По дну больше старайтесь. Карась там или сазан, они в ил закапываются, навроде поросят, ну а вы их тревожить будете. Вот так. — Никитич приостановился и часто-часто потыкал в траву перед собой сухой жердиной. — Понятно?

— Тоже мне наука, — сонно отозвалась Шурка Ерохина. — Пока до места дойдем, все позабудем. Ты лучше скажи, долго еще идти и тем там лучше. Что она, речка-то, не одна и та же, что тут?

Ездовой обиженно замолчал и до самого места не сказал больше ничего. Там, еще раз осмотревшись и окончательно составив план действий, повернулся к своим.

— Пришли. Давайте разболокаться.

— Зачем? Мы одетыми будем.

— В одеже нельзя. Простыть можно. Я вас потому и взял вшестером, чтоб сменяли друг дружку. Мокрая одежа, она только сразу ничего, а потом — враз засопливеете, а то и похуже чего. А насчет меня не беспокойтесь, я на том конце бредня буду, и в сумерках ничего вашего такого и видно не будет.

Ездовой деликатно направился к другому концу разложенного на поляне бредня и там начал не торопясь раздеваться. Ерохина равнодушно хмыкнула:

— Подумаешь, начальство. Сказано раздеваться, разденемся. Нами, голыми, девки, только и осталось, что рыбу пугать.

Остальные вслед за ней тоже стали стаскивать с себя гимнастерки, сапоги и уставное застиранное бязевое белье с номерными штемпелями медсанбата.

Через несколько минут Никитич, пробормотав заклинание насчет того, чтоб «пахарю — лемеха, а рыбарю — уха», приступил к делу, первым войдя в темно-коричневую торфяную воду речушки, словно находился у себя дома, в Бурлях, и единственной вещью, которая никак не вязалась с этим мирным занятием, была кобура с наганом, приспособленная ездовым на манер ладанки на шею. Рыбачий азарт охватил его, и он сдавленным голосом покрикивал на всех, потому как, на его взгляд, девчата действовали не так сноровисто, как надо бы.

— Шурка! Ровнее тяни! Вся наша будет. Место тихое, не стреляно тут и не бомблено. Пожировала тут рыбка. Ровнее, казачки. Гони! Ботай по воде! Ботай!

Крылья бредня сходились все ближе, и в стылой тусклой воде охваченное сетью место выделялось от общего зеркала реки переливчатой игрой желто-серебряных рыбьих боков, будто там, в глубине, кто-то тихо сметал в одно единое блестящую россыпь.

— Господи! Сроду такого не видела! — воскликнул кто-то из девчат, оставшихся на берегу. — Как луну на кусочки разбили и опять собрали.

Никитич шикнул:

— Причитать потом будете. На берег, казачки, вытаскивай! Подходи, помогай. Все за крылья берись и поровнее, без рывка, на берег! Ну, взяли!

Полный бредень, когда его дружно и не без суматохи и толкотни — для многих ведь, если не для всех девушек, впервой — подхватили и он заскользил по мятой и мокрой траве поляны, увесисто хлюпая, заставил забыть все. И было от чего. Рыба была одна к одной, и Никитич прикидывал про себя, что еще одной проводки хватит не только на медсанбат, но и на разные обменные операции, и радовался, что не придется морозить в воде девчат.

Но в самый разгар общего возбуждения в то место, где был бредень, рыба и разгоряченные нагие тела, с противоположного берега, до того безмолвно темневшего в каких-нибудь сорока метрах, полоснул темноту над водой слепящий луч света, за ним еще один, и оба они впились в артель Никитича, который в это мгновение уже успел пожалеть, что втравил девчат в такое дело, ради которого надо было уходить от медсанбата. Он опомнился и тащил из кобуры, что висела на шее, наган и чувствовал, что мокрая кожа застежки выскальзывает из пальцев.

— Всем стоять! Кто такие? — совсем близко и весело спросил кто-то. — Батя, не цапай наган, — добавил тот же голос, и Шурка Ерохина кинула на голос большую рыбину.

— Свет выключи, дурак. А то ослепнешь.

Говоривший скомандовал, и обе фары на том берегу погасли, и оттуда послышался хохот.

«Вот жеребцы, — беззлобно подумал Никитич, у которого уже отлегло от души. — Коли техника, фары и много народу, то тут, понятное дело, свои».

Касьяновский медсанбат к началу осени сорок четвертого был самым «женским» хозяйством чуть не во всей армии, и это капитана Касьянову совсем не радовало. Скорее наоборот. В милосердном деле ухода за ранеными женские руки, преданность и умение значат очень многое, но ведь надо было делать еще массу всяких других дел, потому как медсанбат был и оставался воинским подразделением и самостоятельно должен был налаживать охрану, проводить передислокации вслед за частями дивизии, налаживать транспортировку раненых от передовых позиций до эвакогоспиталей и фронтовых санлетучек, организовывать быт и хозяйство на месте. Тут без мужских рук не обойтись, и Касьянова требовала у начальства причитающийся по штатам взвод охраны, обстоятельно изложив просьбу в официальном рапорте на имя начсанупра армии, и подала бумагу по команде.

Результатом был телефонный разговор с полковником, и тот, правда не очень уверенно, пообещал помочь с кадрами. Но на следующий день после него, в тот самый вечер, когда Никитич отправился на рыбалку, из дивизионного госпиталя пришла машина и привезла худющего долговязого старшину, и он предстал пред ясны очи капитана Касьяновой. Отрапортовал:

— Гвардии старшина Фомин для дальнейшего прохождения службы прибыл!

— А где взвод? — спросила Касьянова, по-своему толковавшая ожидаемый итог разговора с санупром.

— Какой взвод, товарищ капитан? Я один прибыл.

Только тут Касьянова разглядела медицинские эмблемы на погонах старшины и поняла, что никакого взвода охраны ей не будет, а этот долговязый и есть все мужское пополнение вверенного ей медсанбата. Хоть она и не любила ругаться, да и не умела, но сейчас едва сдерживала себя и потому казалась старшине склочной и въедливой. Касьянова сама это почувствовала, но перебороть себя не смогла и тон разговора взяла с самого начала такой, что прибывший отвечал односложно и скупо. Ничего нового, что хоть как-то расширяло данные из красноармейской книжки, выписки приказа о перемещении и аттестатов довольствия, о старшине она не узнала.

Служит в армии с сорок третьего. Прежнее место службы — санпоезд-летучка. Когда освобождали Криворожье и юг Украины до Одессы, санпоездам было много работы, а тут в полосе армии только одна железная дорога Ковель — Люблин. Летучки расформировали, а личный состав санупр армии использовал в качестве резерва для госпиталей и санбатов. Должность — санинструктор. Учился в россошанской школе младшего и среднего медперсонала, за окончание с отличием присвоили звание старшины, обмундирование и денежное довольствие получил на месяц вперед, все, как положено, и личное оружие — автомат ППШ под номером ЯТ-2478 — тоже было при старшине. Собственно, автомат-то и ввел в заблуждение Касьянову, которая подумала, что старшина привел с собой взвод охраны.

— Скажите, Фомин, а вы стрелять умеете? — спросила Касьянова и тут же пояснила свой вопрос. — Не просто стрелять, это даже я могу, а все делать именно так, как это полагается в бою?

— Не знаю, — помялся прибывший. — Вроде получалось.

— Что значит «вроде получалось»? Вы сами-то в боях были?

«Чего спрашивать, какие бои у санпоезда», — подумал про себя Фомин, но вслух ничего не сказал, потому что не знал, можно ли считать боями те переделки, в которые он попадал, и пожал плечами.

Очевидно, этот жест был истолкован Касьяновой как завуалированное отрицание, и она, кивнув на автомат и пистолетную кобуру на поясе старшины, въедливо спросила:

— Если не воевали, то зачем весь этот склад оружия таскать? — Она поднялась с места, показывая, что разговор окончен и ответами она не может быть довольна ни в какой мере.

Стоящая рядом со старшиной капитан медслужбы выглядела просто кнопкой, и когда Фомин это разглядел, он едва не прыснул от смеха и еле сдержал себя, Касьянова это заметила, и сдерживаемый до того гнев на начсанупра теперь обратился и на старшину.

— Смирно! — крикнула она. — Станьте как полагается, и нечего при мне строить загадочных улыбок. Мона Лиза в галифе. И запомните, что круг ваших обязанностей будет следующим. — Касьянова сделала паузу, чтоб начать перечисление, но в дверь вошли сразу несколько человек.

Красивый молодой лейтенант-артиллерист шагнул к Касьяновой и доложил:

— Товарищ капитан, ваши люди в количестве семи человек задержаны караульными постами нашей части внутри расположения. В соответствии с уставом гарнизонной и караульной службы и наставлением по охране войск в прифронтовой полосе требуется опознание задержанных должностными лицами части или подразделения, к которой нарушители принадлежат, в течение двадцати четырех часов с момента задержания.

— Кем они задержаны? Медсанбат имеет право свободного перемещения по тылам корпуса. — Касьянова многозначительно нажала на последнее слово.

— Задержаны мной. По приказанию старших начальников, и если вы или кто-то другой официально их сегодня не опознают, то будут задержаны до завтра. Приказ такой. Серьезный. Его выполнять положено.

— Меня учить не нужно, лейтенант. Вот я за своими пойду, а вас тоже задержу взамен своих людей. Кто вы сами-то? Представьтесь. По уставу, насколько я понимаю, полагается.

— Командир взвода разведки лейтенант Сушков, — козырнул лейтенант. — Только задерживать меня не стоит. Дорогу показывать будет некому, и в расположение части пропустят только со мной, товарищ капитан медицинской службы. Да и ваших представителей тоже надо охранять.

— Не волнуйтесь. Я нахожусь во вверенном мне подразделении, и тут будьте добры выполнять мои приказы. — На глаза Касьяновой попался Фомин, стоявший, как и стоял, по стойке «смирно» и с автоматом. — Вот старшина меня проводит. Посмотрим, что у нас за соседи такие объявились. Ярыгин! — крикнула она в окно, и вскоре пришел пожилой красноармеец желчного болезненного вида в накинутой на плечи шинели.

Это был один из ездовых, и форма сидела на нем совсем неважно. Он потоптался у входа, пока Касьянова наставляла его охранять лейтенанта, совершенно не обратив внимания, что Ярыгин совсем без оружия. Потом она выяснила у лейтенанта дорогу, по которой надо идти, щелкнула выключателем трофейного фонарика для проверки и приказала Фомину следовать за ней, оставив лейтенанта Сушкова наедине с Ярыгиным.

— Ну и начальница у вас, батя, — вздохнул артиллерист.

Тот не ответил, а начал расстилать шинель на лавке, явно намереваясь лечь.

— Нарушаешь, батя. Ты меня охранять должен, а не спать. Чего молчишь?