Читаем Праведники онлайн бесплатно

Пятница, 21:10, Манхэттен

В ночь первого убийства в городе давали знаменитую ораторию Генделя. Стены собора Святого Патрика резонировали от божественных звуков «Мессии», наполняя высоким чувством даже самые немузыкальные души. Под гулкие своды снова и снова устремлялись волны величественных гимнов — словно невидимая птица не оставляла попыток покинуть клетку и воспарить в темное небо.

В первом ряду у прохода сидели двое. Отец внимал любимой музыке, по привычке прикрыв глаза. Взгляд молодого человека скользил по лицам хористов. Все они были в сливавшихся черных одеждах и казались приливным валом, замершим в своей наивысшей точке перед одинокой фигуркой дирижера, чья седая шевелюра быстро и ритмично вскидывалась то вверх, то чуть вбок. Время от времени молодой человек переводил глаза на отца. Ему нравилось следить за его сомкнутыми, чуть подрагивающими веками и разделять с ним наслаждение от звучавшей музыки.

Месяц назад Уилл Монро-младший получил работу, о которой мечтал с момента приезда в Америку. Ему не было и тридцати, а он уже стал счастливым обладателем корочки штатного корреспондента «Нью-Йорк таймс». Нет, он не шел по стопам своего отца. Старший Монро был юристом. Вернее сказать, одним из самых известных юристов в этой стране. И занимал высокое кресло федерального судьи в Апелляционном суде США. Отец хорошо знал цену жизненному успеху и радовался за сына, которому повезло выбиться в люди так рано.

Уилл-младший почувствовал крепкое отцовское рукопожатие…

В ту же минуту, но в другом конце города, Говард Макрей услышал за спиной шаги. Он не испугался, как это сделал бы любой другой на его месте, окажись он один в поздний час в Браунсвилле, в этом забытом Богом микрорайоне Бруклина, представлявшем собой огромный наркопритон. Но Макрей был не таков. Он знал здесь каждый закоулок, каждую подворотню. И его в Браунсвилле знали.

Старый сутенер и содержатель борделя, занимавшийся своим ремеслом вот уже более двух десятков лет, Макрей привык считать себя частью местного ландшафта. С Браунсвиллом его связывали почти кровные узы. Хотя как раз крови-то он, хитрая лиса, здесь никогда, не проливал. Один из немногих. Ему всегда удавалось ладить с уличными бандами, и они не посягали на его нейтралитет. Даже в дни самых жестоких разборок, когда одна вооруженная до зубов половина Браунсвилла шла на другую, Говард оставался цел и невредимо заправлял своим хозяйством как ни в чем не бывало. Конкурентов у него не было. Никому и в голову не пришло бы поставить своих девочек на территорию Говарда.

Поэтому, услыхав шаги за спиной, он не испытал страха. И лишь через пару минут обратил внимание на то, что их звук явно приближается. Вот это Говарда насторожило. По всему выходило, что его кто-то преследует, пытается догнать. Но кто и с чего вдруг? Говард небрежно кинул взгляд через плечо и… споткнувшись, едва не упал на мостовую. С трудом удержав равновесие, он мгновенно обернулся навстречу опасности. В лицо ему смотрел ствол. Да такой, какого ему в жизни видеть не приходилось. Это был даже не ствол, а то ли гарпун, то ли арбалет, с какими охотятся на морских животных.

Уилл давно перестал различать в хоре отдельные голоса. Его слух воспринимал теперь лишь единое и мощное звучание, словно раздуваемое мехами огромного, тонко настроенного органа. Рокочущий голос, вливавшийся в уши, торжественно возвещал:

Говард Макрей никак не мог решиться на бегство. Вся душа его рвалась прочь, но он не двигался с места. Это было странно. Это не укладывалось в его сознании. В какой-то момент он наконец понял, что ему мешает — легкое жжение в правой ноге повыше колена. Словно от укуса комара. И онемение, быстро распространявшееся от эпицентра во все стороны. «Беги!» — отчаянно взывал к нему внутренний голос. Но тело уже почти не слушалось Говарда. Он сделал шаг назад, запнулся, сделал еще шаг… Как же тяжело давалось каждое движение… Тащишься, будто по колено в песке… Черт, что за напасть…

Правая нога отнялась вконец. А вскоре страшное оцепенение распространилось и на руки. Сначала они непроизвольно затряслись, затем безвольно повисли по бокам, как плети. Тупая, непреодолимая усталость сковала все тело. Судорожные мысли еще пометались немного, тщетно пытаясь отыскать путь к спасению, но вскоре волна покоя накрыла и их. Говард будто погрузился в воду с головой. Он уже не сопротивлялся. У него не осталось сил.

Туман с глаз спал, и он обнаружил себя лежащим на мостовой с неловко подвернутой правой ногой. Тело ему не повиновалось. Он попытался поднять глаза, и это ему удалось. Но он не увидел ничего, кроме холодного отсвета луны. На широком стальном лезвии огромного клинка.

У Уилла резко участился пульс. «Мессия» близилась к кульминации. Все чувствовали это — и отец, и другие слушатели, сидевшие за их спинами. Под своды собора вдруг взлетело чистое сопрано:

Макрей ясно видел нож, зависший над его беззащитной грудью. Он изо всех сил напрягал зрение, пытаясь разглядеть того, кто прятался за отсветом стали, но не мог различить не то что лица, даже силуэта. И тогда он вновь переключил все внимание на лезвие. Казалось, оно вобрало в себя весь скудный свет луны, пролившийся этой ночью на трущобы Браунсвилла. Говард удивлялся самому себе. Он должен был испытывать животный ужас. Внутренний голос подсказывал, что именно это он сейчас и переживает. Но паника билась где-то глубоко, а на поверхности ничто не нарушало состояния созерцательного покоя. Нечто похожее, наверно, творится в душе спортивного комментатора, наблюдающего за матчем не со стадиона, а из тихой телестудии в другом конце страны. Говард бесстрастно отметил, что лезвие ножа качнулось и отдалилось, будто занесенное для удара. Ни одна жилка не дрогнула в его лице. Словно все это происходило не с ним.

Все внутреннее пространство собора сотрясалось от мощных финальных аккордов. Воистину это была музыка богов. Голоса участников хора, в какой-то момент намеренно распавшиеся, вновь слились в нечто единое и завораживающее.

В отличие от отца Уилл не относил себя к числу истинных ценителей классической музыки, но услышанное в эти мгновения пробрало его до корней волос. Он поймал себя на том, что взгляд его был жадно устремлен вперед — на хор. Даже шея онемела. Он не мог заставить себя сейчас обернуться на отца, но живо представил выражение восторга на его лице. И лелеял надежду на то, что счастье от соприкосновения с великой музыкой не окончательно вытеснило из его сердца радость от встречи с единственным сыном.

Нож опустился. Звук соприкосновения с плотью неприятно резанул слух. Скосив глаза, Говард увидел выступившую на груди кровь. Странно, но боли не было совсем! А нож тем временем скользнул ниже и, быстро погрузившись, вспорол Говарду живот, будто туго набитый мешок с зерном. Теплые, остро пахнущие внутренности с негромким всплеском хлынули наружу. Говард наблюдал за всем этим словно со стороны. А потом убийца вновь поднял нож, лицо его нависло над Говардом, и тот наконец-то смог его рассмотреть. Умирающий сутенер сумел издать лишь невнятный булькающий звук — это был миг узнавания… А нож тем временем с сочным хлюпаньем погрузился в мучительно рвавшееся из распоротой грудной клетки сердце, и мир померк у Говарда перед глазами.

Миссия началась.

Пятница, 21:46, Манхэттен

Хористы сдержанно кланялись публике, а дирижер чуть не валился с ног от усталости, седая шевелюра его вся взмокла. Величественные своды собора теперь сотрясались от грома оваций. Уилл безошибочно выделял в общем шуме «первую скрипку» отца. Это были поистине громовые хлопки, живо напомнившие Уиллу один далекий день его английского детства…

В школе проводился конкурс ораторского искусства. Своих детей пришли поддержать многие родители. Пришел и отец. В первый и в последний раз. Уилл хорошо запомнил тот момент, когда поднимался на сцену актового зала за причитавшейся ему наградой в номинации «Поэтическая декламация». Ему хлопало около сотни людей, но из общего шума резко выбивалась ни с чем не сравнимая отцовская овация. В ту минуту десятилетний Уилл был полон гордости не за себя, а за этого едва знакомого ему мужчину, который хлопал так, что, казалось, в зале вот-вот вылетят стекла. Отец представлялся ему тогда самым сильным человеком на Земле.

И вот он снова был рядом и снова аплодировал. Ему было уже под пятьдесят, но он почти не изменился. Все такой же крепкий и подтянутый, с коротко стриженными светлыми волосами. Удивительно, но отец сроду не бегал утренних кроссов и не тягал штангу в тренажерных залах. Разве что в выходные ходил под парусом в Саг-Харборе и единственно этому был обязан своей прекрасной физической формой.

Уилл скосил на него взгляд и с удивлением отметил про себя, что отцовские глаза увлажнились. Музыка всегда брала его за живое, но Уиллу ни разу еще не приходилось видеть отцовских слез. Его губы тронула легкая улыбка. Этот сильный, как гранит, человек, оказывается, способен плакать при звуках хоровой музыки.

В следующее мгновение Уилл уловил требовательную вибрацию своего мобильного. Он вынул его из кармана и быстро пробежал глазами SMS-сообщение от редактора отдела городских новостей «Нью-Йорк таймс»: «Есть работа. Браунсвилл, Бруклин. Убийство».

У Уилла засосало под ложечкой. Его организм всегда реагировал подобным образом на известия, требовавшие от него активных действий и сулившие за это награду. Он числился репортером криминальной хроники отдела городских новостей — с этого свою карьеру в «Нью-Йорк таймс» начинали все, даже самые многообещающие журналисты. Не важно, что тебя ждет впереди: слава военного обозревателя по Ближнему Востоку, высокий пост редактора пекинского представительства или даже кресло руководителя мировой корреспондентской сети, — начнешь ты все равно с городских новостей-«молний», ибо только так можно освоить азы практической журналистики. Редактор отдела Глен Харден любил говаривать по этому поводу: «Военных переворотов и путчей на твой век хватит, а пока побегай-ка по цветочным ярмаркам, красавчик! Учись не смотреть, а видеть! Не задавать вопросы, а общаться!»

Не делая попытки перекричать шум аплодисментов, Уилл виновато улыбнулся отцу и перевел взгляд на телефон.

— Работа, — беззвучно, но выразительно шевельнул он губами и взялся за сложенный на спинке стула плащ.

Отец понимающе кивнул, и Уилл порадовался за себя. После стольких лет, проведенных под сенью громкой славы отца, он наконец дорос и до собственных «важных» дел.

— Осторожно, — шевельнулись в ответ отцовские губы.

Выйдя на улицу, Уилл поймал такси. Водитель как раз переключал радио на новости Эн-пи-ар. Уилл попросил его сделать погромче. Он не рассчитывал услышать первые сводки о происшествии в Браунсвилле — просто никогда не упускал случая послушать радио или посмотреть телевизор, будь то в машине, в магазине или даже в баре. Уилл чувствовал себя в мире последних новостей словно рыба в воде. И так было всегда, сколько он себя помнил.

Но главные новости он пропустил и теперь внимал сообщениям зарубежных корреспондентов. Первой на очереди, разумеется, была Великобритания. Уилл по привычке держал ухо востро, когда узнавал что-то новое о стране, которую считал родной. Пусть на свет он появился по эту сторону Атлантики, однако почти вся его сознательная жизнь прошла на Британских островах.

В анонс выпуска диктор вынес сообщение о канцлере казначейства Гейвине Кертисе. Уилл весь превратился в слух. На второй день после зачисления в штат, будучи преисполненным энтузиазма и желания доказать начальству, что он, выпускник экономического факультета Оксфорда, не намерен надолго задерживаться в отделе городских новостей, Уилл подготовил заметку для еженедельного обозрения «Нью-Йорк таймс» с броским заголовком: «Требуется банкир земного шара!» Никто эту заметку, конечно, не напечатал. А речь в ней шла о вакансии нового руководителя Международного валютного фонда. И на фоне остальных претендентов Кертис смотрелся главным фаворитом.

Уилл машинально сделал соответствующую пометку в записной книжке, но размышлять над услышанным не стал. Сейчас у него были дела поважнее. Включив свой карманный компьютер, он отправил короткое послание Бет. Слава Богу, она быстро смирилась с его чисто британской любовью к электронной почте и не обижалась из-за редких звонков.

Подняв глаза от монитора, он понял, что приехал. Темень сентябрьских сумерек разрывалась двумя красными проблесковыми маячками патрульных машин нью-йоркской полиции, уткнувшихся бамперами чуть не друг в друга и перекрывших почти всю проезжую часть. Позади них желтела лента, наспех натянутая вокруг места происшествия. Уилл расплатился с таксистом, вышел из машины и направился к небольшой группе людей, теснившихся за лентой ограждения.

В самый последний момент дорогу ему загородила женщина-полицейский, равнодушно бросив:

— Дальше нельзя, сэр.

Уилл начал театрально рыться в карманах пиджака.

— А как насчет прессы? — спросил он, одарив девушку, как ему самому казалось, обезоруживающей улыбкой. И, не дождавшись ответа, ткнул ей под нос новенькое яркое удостоверение.

Та лишь скупо махнула рукой:

— Проходите.