Читаем Правда и Небыль онлайн бесплатно

Москва. Институтский бульвар, д. 7, кв. 11

Гриша Мстиславский был неизменно верен себе, китайскому чаю из провинции Фуцзянь и живописи. Платили, к сожалению, только за живопись.

Гриша с чувством расстройства посмотрел на чайную колбу. Редкий улун уже остыл, ожидая очередной заварки. Заваривать китайский чай нужно вовремя. Мстиславский об этом забыл, зачитавшись собственным текстом.

Он немного подумал, взял с крохотной плитки чайник с прогретой водой – никакого крутого кипятка, никаких пузырьков! – и всё же залил колбу. Выдержал двадцать секунд, поднял верхний цилиндр, перелил чай в пиалу. Выпил. Подождал послевкусия. Решил, что ещё две-три заварки чай выдержит.

На столе лежал макет буклета выставки. Дизайнеры на этот раз постарались: держать его в руках было приятно. Матово-белая обложка «в молоко». Чёрная надпись «Поставангард» на обложке. Ниже серебристо-серым – название: «Правда и Небыль».

Гриша улыбнулся. Аллюзия на мемуары Гёте достаточно прозрачная, но журналисты её, скорее всего, не заметят. Журналист сейчас пошёл малообразованный. Не то что раньше. На журфак в МГУ идут одни дети, которые, кроме постов в Фейсбуке, в молодости ничего не читали. Такое время. Но ничего. Чем глубже смысл буклета, тем выше оценят его люди понимающие.

Мстиславский обвёл взглядом кабинет. Маленькая комнатка, заваленная книгами. Шкаф слева, шкаф справа. Оба ломились от монографий, альбомов и старых пластинок. От них была свободна только одна полочка – на ней стояли маленькие чайники из исинской глины. Хозяин этого уютного помещения давно не пользовался ими: колба оказалась удобнее. Но смотреть на чайники было приятно. Как и на маленький набросок Расторгуева – человеку самовара. Эти карандашные почеркушки стоили недорого, но Грише рисунок нравился. Поэтому он держал его перед глазами, закрыв им пятитомник «История русской живописи».

Следующая заварка уже горчила. Мстиславский убрал колбу и вернулся к тексту. Своему тексту. Он не без удовольствия перечитывал его уже второй десяток раз, ища неточности и шероховатости.

«То были творцы, дышавшие общим воздухом» – эта фраза ему особенно нравилась. «Важно когда: в те годы, в которые нелепица жизни уже не умещалась в обыденную, внехудожественную реальность. В те странные годы, что, казалось, никогда не кончатся. Но они всё же оборвались на взлёте, наступили другие, уже не странные, а страшные. Экзистенциальная основа была выбита из-под ног. Но ценности, образ мышления, единая корневая система, растущая из общего прошлого, – всё это осталось и поддерживало возможность понимания. В монолите советской культуры всякое добровольное единение становилось чем-то большим, нежели общность одной лишь эстетики. Оно было фактом жизни, и не только жизни художников, но и частью биографии эпохи…»

Гриша подумал, что текст написан сильно, хотя он трезво оценивал свои таланты. По современным меркам его можно было считать неплохим, но не особо выдающимся и не самым известным арт-критиком. Всё необходимое для успеха вроде бы было. Птичьим языком художественной тусовки Мстиславский владел в совершенстве, положенный объём свежей литературы по вопросам искусства регулярно почитывал. Его эрудиции могли позавидовать крупнейшие знатоки живописи и фанатично преданные своему увлечению лучшие частные коллекционеры страны. Проблема была в том, что Гриша безмерно любил картины и художников, их написавших. Безмерно – мало сказано. Хороший арт-критик должен досконально знать свой предмет, разбираться в тонкостях, с удовольствием копаться в подробностях – но не любить, нет. В любви всегда есть что-то безоценочное и нетрезвое. Искусствовед в идеале должен быть похож на патологоанатома: он вскрывает труп, не испытывая никаких чувств к лежащему перед ним телу. И конечно, нисколько не сомневаясь, что на столе находится действительно покойник.

Мстиславский же воспринимал живопись именно как живопись: изображение, в котором есть жизнь и душа. За это он был готов простить художникам, о которых писал и говорил, всё, ну или почти всё.

Вкусы его сформировались в молодости – когда он, кучерявый и длинноносый, со свежим дипломом МГУ, без гроша в кармане, мотался по Москве, хватаясь за любую работу. Он писал статьи для Агентства печати «Новости», предисловия к каталогам выставок, аннотации к переводным книжкам и прочие тексты. Свободное время убивал в мастерских непризнанных художников, отвергнутых МОСХом. Знал их всех. Помнил, как пахло от похмельного Анатолия Зверева. Слышал, как орут павлины в мастерской Эдуарда Дробицкого – тот держал их для куража. На чердаке дома вдовы Фалька Гриша сломал лодыжку, доставая со стеллажа «Девушку с попугаем». Конечно, он занимался небольшой коммерцией: надо было как-то сводить концы с концами. Но Мстиславский благоразумно ограничивался малыми масштабами: покупал и перепродавал с божеской комиссией эскизы, наброски, небольшие работы. В девяностые он попытался было реализовать кое-какие серьёзные вещи, но тогдашний арт-рынок был забит поддельным Малевичем и фальшивым Шишкиным. Пришлось идти на небольшую должность в мелкий банк – тогда кредитные организации рождались как грибы после дождя. Грише повезло: он попал в живучую структуру. Через какое-то время его вынесло на позицию средней руки. Но это было всё-таки НЕ ТО.

А потом он – случайно, на одной из выставок – встретил Алексея Михайловича Юрьева, руководителя крупного иностранного Порта-Банка. Мстиславский сумел обаять и очаровать банкира, а также его коллег, которых он убедил в необходимости начать формировать собрание русских художников 20-30-х годов. Идея создать корпоративную банковскую коллекцию живописи была положительно воспринята всеми, и Гриша получил предложение перейти в банк Юрьева в качестве куратора художественного проекта.

На новой работе Мстиславский прижился. Пользуясь старыми связями, он сумел приобрести у наследников и наследниц гениев – людей, нередко остро нуждающихся в деньгах, – несколько действительно стоящих работ. Со временем небольшое собрание полотен разрослось. Обычно хорошая коллекция начинается со ста предметов. ПортаБанк сумел за несколько лет приобрести значительно больше. С деньгами у кредитной организации не было проблем, а цены на работы художников 20-30-х годов, особенно не первого ряда, долгое время оставались вполне себе приемлемыми.

Со временем в дополнение к живописи банк начал собирать редкие художественные фотоснимки. Юрьев ещё во времена учёбы в институте, где его часто подряжали на общественных началах фотографировать партийные, комсомольские, профсоюзные и иные мероприятия, полюбил фотографию как предметную область и с годами вырос в настоящего фотохудожника. Будучи способным понять и оценить высочайший уровень великих мастеров, творивших на заре советской власти, он оказывал содействие в приобретении их произведений.

Выставка, каталог к которой готовил Мстиславский, должна была, что называется, выстрелить. Банк никогда прежде не выставлял свои работы в одном месте. Наряду с произведениями, принадлежащими кредитной организации, готовящуюся экспозицию пополнили уникальные картины и фотоснимки из частных собраний. Гриша употребил весь свой талант убеждать других людей (а этого было у него не отнять), чтобы договориться с наиболее серьёзными частными коллекционерами одолжить лучшее, что у них было. В итоге получалось нечто грандиозное. Выставкой, приуроченной к 25-летию создания банка, Мстиславский одновременно подводил предварительные итоги своей искусствоведческой деятельности. Ему было чем гордиться. С такой выставкой он мог претендовать на выход в высшую лигу кураторов и арт-критиков. Вишенкой на торте должен был стать умопомрачительный каталог. Работу над ним Мстиславский вёл больше года. В итоге получилось нечто бесподобное. Коллеги будут очень долго с чёрной завистью (другой они не умеют завидовать) говорить об этой дорогой (чего уж там, средств не пожалели) книге, великолепно изданной на искрящейся, как первый снег, бумаге. Печатать её предстояло в Италии, надо было сдать вёрстку завтра, за четыре месяца до открытия, чтобы успеть наверняка.

Гриша ещё раз пробежался глазами по тексту. Вроде бы всё в порядке. Можно отдавать в печать. Хотя нет, рано. Взгляд замылился, стоит перечитать утром. Не надо отказывать себе лишний раз в удовольствии насладиться собственным величием.

Может, и польза от очередного прочтения будет – вдруг вылезет какая-нибудь нелепица, пышная, как хризантема? Маловероятно, но всё же. Мстиславский пил чай из провинции Фуцзянь и наслаждался своей работой. Счастье невидимыми волнами наполняло его маленькую комнатушку, как Ниагарский водопад. И Гриша тонул в этом счастье. Ничего больше на всей Земле ему было не надо.

Москва. Ул. Божены Немцовой, 24а.

Арт-музей

Игорь Сергеевич Самойлов был человеком основательным, твёрдых взглядов. Он разбирался во всём, в чём полагается разбираться настоящему мужчине. В политике, пиве, машинах, футболе, женщинах, водке, рыбалке, шашлыке и других важных делах.

Лучше всего он понимал искусство. Здесь Игорь Сергеевич никогда не ошибался, потому что был профессионалом: он работал охранником в Арт-музее и знал о том, что должен был беречь всё, ну или почти всё. Вершиной и мерилом успеха художника испокон веков было умение изображать обнажённую женскую натуру. Не у всех такое получалось. Поэтому неудачникам приходилось писать вещи попроще – всякие пейзажи, натюрморты, портреты. Но это было, по мнению Самойлова, никому не нужной мазнёй, неумелой попыткой замаскировать художественную несостоятельность. Неспособность изобразить главное — женское тело. Бабу.

Однако, будучи человеком умным, продвинутым и всё тонко понимающим, Самойлов даже к мазне относился снисходительно, не свысока, видя и в её существовании свой сокровенный смысл. Смысл этот заключался в том, что на мазню нельзя было позариться. Поэтому военный пенсионер, имея в своё время возможность выбирать между логистическим центром и Арт-музеем, решил устроиться охранником именно в музей – место, где не очень-то разбирающиеся в искусстве люди платили ему деньги просто так, почти ни за что, за охрану того, что и охранять-то было не от кого.

Нет, конечно, в музее иногда появлялись ценные вещи, порой настоящие сокровища. Самойлов ночью часами мог стоять и смотреть на картины с голыми женщинами. Недавно он почти половину смены зависал над работами Серебряковой, навеивавшими ему воспоминания о годах, когда он был моложе. Самойлову было что вспомнить. Он умел любить женщин. Дружбы с ними не признавал. Когда мало времени – не до дружбы, только любовь. С бабами ведь как? Пристаёшь – нахал. Не пристаёшь – придурок. Женщины, они, как дети, любят говорить «нет». Мужчины, правда тоже на детей похожи, потому что воспринимают это всерьёз. Игорь Сергеевич умел понимать слабый пол и находить к нему подходы.

Опытный вояка на разных фронтах знал, что во время службы за ним закрепилось прозвище Казанова. Он старался прожить жизнь правильно, следуя своим твёрдым принципам, которые выработал сам и которым ещё в учебке научил его сержант Мамсиков. Старался, чтобы каждый встречный ребёнок мог сказать ему «папа». Хорошеньких женщин не пропускал, соблюдая правило: «Даст, не даст, а попросить обязан». Лучше один раз потрогать, чем сто раз увидеть. Никогда не извинялся, зная, что, закончив приставания извинениями, можно обидеть любую женщину. Во что влюблялся, то и целовал. По своему опыту майор догадывался, что женщины способны на очень многое, просто некоторые из них стесняются. Дамы обычно отвечали Самойлову взаимностью. Не все. Но почти все. Злые жёны ставили своим мужьям шишки, а добрые – рога. Добрых спутниц жизни Игорь Сергеевич встречал чаще. Уводить их было не так сложно, как возвращать мужьям обратно. Успехи на любовном фронте льстили мужскому самолюбию Казановы в погонах. Но службе мешали. Иначе до подполковника дослужился бы…

Бывший майор, злой как собака на алкоголика Ельцина, любившего только свою власть и выкинувшего его, боевого офицера, прошедшего Афган, на нищенскую пенсию, обрёл в стенах музея покой, умиротворение и любимую работу. Он всегда верил в себя и рассчитывал, что судьба окажется в конце концов добра к нему.

Особенно остро военный пенсионер осознал свою избранность на Хованском кладбище, когда в мёрзлую землю холодной зимой опускали гроб с телом его лучшего друга Сеньки Шишкина. Сенька не захотел идти в музей, несмотря на уговоры Самойлова. Лишние десять тысяч рублей, которые обещали ему в логистическом центре, были важнее для дружка, которому надо было тянуть на себе болевшую онкологией жену. В итоге его нашли посреди разграбленных ящиков с импортными шмотками с пробитой головой. Игорь Сергеевич, как мог, помогал вдове, пока она не угасла, не сумев пережить потерю мужа, которому, увы, не хватило жизненной мудрости.

Сегодняшняя ночь мало чем отличалась от других. Самойлов, не спеша, гордо, с выражением Давида работы Микеланджело, с мощным фонарём в руке, который был скорее не фонарём, а нехилой дубинкой, обходил свои владения. Ночью музей был весь его. Самой главной тайной этого заведения, о которой не догадывалась даже злющая, как гадюка, директриса, было то, что она и весь персонал в действительности работали на одного человека – Игоря Сергеевича.