Читаем Правь же девяносто девять лет (СИ) онлайн бесплатно

Правь же девяносто девять лет.

Пролог.

Каждый день перед сном Эхин шептал слова своей старой детской клятвы. И каждое утро повторял их. Если кто-то был рядом и мог случайно подслушать его, то Эхин произносил клятву про себя. Но обычно он старался шевелить губами. Пусть думают, что он молится.

Но Эхин не молился. Он не взывал к Небу или к дедовским богам. Он раз за разом шептал. "Брат мой Тэвиш, клянусь, я отомщу за твою смерть. Я убью Карраса, и брата его Адара, и сыновей его, и дочерей его. Пока я не убью их, я не буду знать покоя. Спи, брат мой Тэвиш. Настанет день, когда я пролью для тебя кровь Карраса, сына Конана. Клянусь в том старыми богами".

Такова была клятва Эхина.

Прошло пятнадцать лет с тех пор, как он впервые прошептал ее губами, на которых запекалась кровь Тэвиша. Но, увы, Эхин так и не приблизился к ее исполнению за долгие годы. Ни разу он не находился на расстоянии вытянутой руки от великого кагана, и не имел возможности обратить свой меч против него. Одно время он мечтал застрелить Карраса из лука, но того слишком хорошо охраняли даже во время охот.

У Карраса, с гордостью носившего свое прозвище Жестокий, было великое множество врагов. Среди них были могущественные люди, не чета одиночке Эхину, который был простым копейщиком в тысяче под началом Кайрана.

Долгое время Эхин мечтал поступить в личную стражу Карраса, чтобы приблизиться к своей цели, но то ли Каррас что-то чувствовал и нарочно держал его на расстоянии, то ли это было простым совпадением. Но несколько раз, обращаясь с просьбами о вступлении в ряды названных, он всякий раз получал отказ. Эхин был храбрым воином, и ему предлагали возглавить сотню, но он отказался от этой чести. Сотник - это большой человек. У сотника не может быть свободного времени. Сотник получает жалование и большую долю с добычи. От богатства сердце зарастает жиром. Став сотником, Эхин мог бы захотеть жениться, поставить собственный шатер. Расхотелось бы умирать во исполнение старой клятвы, сказанной в детстве.

Эхин отказался от возвышения. Он был беден, почти нищ. Даже доспехи его не принадлежали самому Эхину. Ночевал он в теплое время года под открытым небом, а зимой - вместе с молодыми воинами, которые вповалку спали в шатре, рассчитанном на десяток.

Сам Эхин в свои двадцать шесть лет уже не был юношей. Он провел в войнах больше десяти лет, получил много ран, весь высох и потемнел на палящем степном солнце. Высокий, длиннорукий и длинноногий, Эхин выглядел пугающе из-за своей худобы и лихорадочно блестящих, светло-серых глаз. Он был настолько равнодушен ко всему в этом мире, что в свои годы так и не познал женщин. Вина он тоже не пил. Даже еда не была для него важна. Конская кровь с молоком, иногда заправленная мукой, а иногда и нет - этим он мог обходиться подолгу.

Эхина считали сумасшедшим, и это было близко к истине. Долгие годы взращиваемая в себе ненависть к Каррасу и страх быть разоблаченным сожгли, испепелили изнутри его душу. Не осталось ничего, кроме ненависти и ожидания смерти.

Но час расправы все не приходил.

Каррас жил и правил, у него подрастали сыновья.

Одно время Эхин думал убить молодого Конана. Но это стоило бы ему жизни, а главный враг остался бы невредим.

Видимо, клятву суждено будет исполнить только частично. Если он убьет Карраса - ему не жить. Но Эхин был готов к смерти.

Быть может единственным чувством, помимо ненависти к Каррасу, которое Эхин еще способен был испытывать, оставалась тень его детской дружбы с Иргали. Память об Иргали удерживала Эхина от окончательного впадения в безумие.

Иргали.

Иргали, которого сейчас зовут Тэвиш.

Иргали, который живет жизнью, которая должна была принадлежать Тэвишу.

Эхин ненавидел Иргали, но и тосковал по нему.

"Где же ты, брат мой Иргали?" - иногда в отчаянии, сжимая кулаки до того, что ногти вонзались в ладони, повторял про себя полубезумный Эхин. - "Неужели ты забыл о клятве, брат мой? Неужели жизнь оказалась для тебя важнее чести и важнее слов, которые мы шептали тогда, над остывающим телом Тэвиша?".

Чтобы лучше помнить свою клятву, Эхин часто вспоминал тот день, когда его отец сделал свой выбор, свой невообразимый, страшный выбор.

Охота на дичь чистой крови.

Когда над Каганатом воцарился Каррас, сын Конана, то на землях, подвластных киммерийцам, начались восстания податных племен.

Когда-то Конан разгромил оюзов, вырезал кумалов и смирил много вождей гирканских племен. Другие откочевали в далекие, прежде безлюдные степи.

Мир менялся, народы срывались с места, продвигались на сотни и тысячи лиг, сливались воедино, дробились, возвышались и впадали в ничтожество.

Еще совсем недавно, в дни ранней юности кагана Конана, гирканские орды вторгались в Старую Киммерию. Но в старости сам Конан правил обширными землями на восточных берегах Вилайета.

Завоевание просторов Гирканской Степи малочисленным киммерийским племенем удалось благодаря полководческому дару старого кагана и его свирепой жестокости. Но, безжалостный в дни войны, в дни мира Конан хотел быть милостивым правителем. Он был справедлив, так, как он понимал справедливость, будучи сыном Запада, будучи сыном Киммерийских гор.

Но чтобы править Степью - надо быть степняком.

Конан то ли не понимал, то ли отказывался понимать то, как устроена жизнь к востоку от Вилайета.

Конан заставил склониться перед собой многих степных ханов, иных убил, иных изгнал. Но само устройство жизни подвластных ему гирканцев он не тронул. Ими по-прежнему правили их урожденные ханы. Гирканцы любили родословные. Едва ли не единственное, что они писали своими странными квадратными рунами, были генеалогические древа их владык. Их ханы возводили родословие к древним богам и героям. Вековая традиция, а также милости, которые они оказывали своим подданным в дни засухи или джута, делали их власть несомненной.

Конану подчинялись только ханы, боявшиеся его закованных в бронзу и вываренную кожу всадников, сметавших гирканскую конницу, как смерч сносит стог сена. Но во внутренних делах своих племен ханы оставались полновластными господами. Стоило им молвить лишь слово, и, верные своим законным повелителям, гирканцы бесчисленных племен, обратили бы свое оружие против киммерийцев.

Их вообще ничто не связывало с новыми повелителями Степи.

Конан не успел изменить этот порядок, или не знал, как это сделать

И все же он был слишком грозным воителем, чтобы против него, пока он был полон сил, смели возвышать голос, или поднимать меч.

Старея, Конан все реже предпринимал карательные походы против непокорных.

Власть Каганата слабела на глазах, хотя со стороны он выглядел грозной державой.

Конан передал власть сыну, и, воспользовавшись этим, гирканцы подняли большой мятеж.

Тогда в Степь устремились отряды тяжело вооруженных киммерийских всадников. Они громили восставших в битвах, сжигали их становища, отгоняли стада лошадей и скота. Но смута все не прекращалась. Единого вождя это восстание не имело, и обездвижить змею, лишив ее головы, было невозможно.

Потерпев поражение в бою, гирканские ханы охотно валились в ноги грозному великому кагану, приносили все новые клятвы, отдавали в заложники сыновей...

А потом, только отъехав от ставки своего повелителя, вновь начинали интриговать, подбивать к бунту простолюдинов, искать поддержки у других царей Степи - у массагов или у аваханов, в Старом Иранистане или даже в Па-Те-Ни.

Быть может, Конана им и удалось бы обмануть мнимым смирением.

Но корону великого кагана носил теперь Каррас.

Каррас, сам был наполовину оюз, внук Гуюк-хана, он с молоком матери впитал истинно гирканские коварство и жестокость.

Потому Каррас недолго гонялся по просторам Степи за ханами-изменниками. Он сделал вид, что подался на их уловки, и вернулся в коренные владения киммерийцев, где кочевала сама Орда.

Там Каррас предался разгулу и пьянству, празднуя свои победы.

По всему выходило, что Каррас храбрый, но пустоголовый человек.

Среди гирканских ханов тогда возникла мысль, что они смогут использовать его в своих целях, что теперь не они будут подчиняться Орде, а глупый владыка Орды будет сражаться в их войнах.

И, как будто подтверждая эти мысли, Каррас действительно послал брата своего Адара, чтобы тот разграбил пограничные крепости массагов, с которыми воевали тогда керты.

Через три года правления Карраса, когда события первого года его царствования казались едва ли не давно минувшей стариной, Каррас нанес ответный удар.

Вычислив нужное количество священных "девяток" (девятьсот девяносто девять дней прошло после того, как он принял корону), Каррас назначил великий праздник.

К главной ставке Карраса, расположенной в устье великой реки Разадан, съехалась вся киммерийская знать.

Прибыли так же послы от сопредельных правителей.

Из-за моря Вилайет приплыли западные киммерийцы, еще помнившие о былом родстве.

Пиршество было неслыханным.

Не было числа зарезанным баранам, козлам, коням и верблюдам. Столы текли жиром и мясным соком. Мясо домашних животных, дичь и рыба, фрукты и белый хлеб, рассыпчатый рис и мед с горных лугов были столь изобильны, что даже закованным в колодки рабам и даже собачьему народу доставались сочные куски.

Рекой лилось вино, пиво и хмельной черный кумыс.

Люди объедались и опивались до одурения, до того, что самых утомленных бражничеством и обжорством верные слуги бесчувственных относили в шатры.

Несколько дней шли состязания борцов и лучников, скачки и гонки на колесницах.

В другое время пирующих развлекали танцоры и жонглеры, фокусники, музыканты и сказители.

Так пировал Каррас восемь дней. За это время выпил он немыслимое количество кумыса, выслушал множество славословий и принял множество клятв верности.

На девятый день, собрав всех крупнейших гирканских ханов с семьями и приближенными, Каррас долго пировал с ними, слушал их хвалебные речи, обнимался и целовался, как с равными.

А потом вдруг встал, вмиг посуровевший, протрезвевший, угрюмый и страшный.

И произнес только два слова.

- Хан харрадх! - рыкнул тогда Каррас.

Тут со всех сторон на пьяных и беззаботных ханов набросились телохранители Карраса, киммерийские полукровки, люди без семьи, без родовых имен и без собственных боевых кличей. Они служили Каррасу как верные псы.

И в тот день великий каган приказал им "рубите их".

Взмыли в воздух тяжелые киммерийские мечи и опустились на непокрытые головы, на беззащитные шеи, на выставленные в тщетной попытке спастись, руки.

Гирканскую знать избивали молча и безжалостно. Убивали и древних старцев, и не бреющих бороды юнцов. Убивали тех, кто в прошлом открыто бунтовал против Карраса и тех, кто хранил ему верность. Убивали, не разбирая роду и племени. Больше полутора сотен человек было убито в тот день, ни один не спасся.

Говорили, сам Каррас рубил головы, подводимых к нему людей кривой гирканской саблей.

От бешеного гнева, или от того, что жертвы сопротивлялись, он иногда промахивался и не срубал головы, а раскраивал их. Под конец не только сапоги и штаны, но и весь халат его был забрызган кровью и мозгами, и лицо и руки его были в крови.

Так Каррас нарушил древний запрет на пролитие ханской крови.

По старинному степному обычаю были казнены лишь несколько самых родовитых гирканцев. Их положили на живот и переломили им хребты, пригнув ноги к затылку.

Остальных изрубили в куски.

Каррас велел обезглавить всех убитых и головы их насадить на колья, которые выстроили вдоль дороги, ведущей в его ставку. Тела несчастных побросали в реку.

Но кровожадность Карраса не насытилась этой расправой над крупными ханами и их семьями. Он начал настоящую охоту на гирканскую знать.

По всей Степи три долгих года рыскали его верные люди и без жалости и промедления резали знатных гирканцев. Простолюдинов же почти не трогали. Их убивали, только если они сражались за своих законных господ. Если же они выдавали своих знатных сородичей, то могли занять их место, или просто получить полные меры серебра и золота, скота и зерна.

Счет убитых шел на многие сотни - у гирканцев большие семьи, а знатные роды иногда насчитывали тысячи человек. Щадили или самых худородных, или тех, кто доказывал свою верность великому кагану, принеся отсеченную голову родича.

Головы эти складывали в особые пирамиды.

В резне Каррасу помогали племена с Востока, прежде лишь платившие нерегулярную дань. Это были в основном гирканцы восточной ветви, люди с широкими скуластыми лицами, тогда как расправа шла над "бородатыми" гирканцами Запада.

Некогда племена степного Запада, считавшие себя много выше одетых в волчьи шкуры восточных народов, презирали их как дикарей и оборванцев. Теперь они были повержены в прах.

Шатры из белого войлока горели, расшитую золотом и серебром одежду, еще запятнанную кровью, примеряли на себя новые союзники кагана Карраса.

Каган пригласил из-за моря множество своих киммерийских родичей, которые услышав обещание богатых земель, охотно снимались с места целыми родами. Они прибывали сотнями - отлично вооруженные, закаленные десятилетиями больших войн и малых стычек, которые раздирали западные царства варваров. Каррас щедро одаривал их богатой добычей.

Реки крови лились по Степи, смешиваясь с реками слез.

Ужасная жестокость Карраса превышала все, что знала Степь, и без того жестокая. Каррас не щадил ни малых детей, ни почтенных стариков. Только молодых женщин он раздавал своим людям или брал себе наложницами. Старух же и почтенных матерей убивали без сомнений.

Дорого заплатила гирканская знать за своеволие, за прежнее непокорство.

Отцы и матери плакали, когда Каррас и его люди насиловали дочерей рядом с трупами их мужей и братьев. Потом и самих родителей убивали. Женщин, обнаженных, рыдающих от боли и унижения, гнали кнутами через толпу хохочущих воинов. Женщина доставалась тому, кто успевал ее схватить за косы.

Если женщина оказывалась беременной, ей позволяли родить, а ребенка потом убивали.

Сначала гирканцы еще были способны сопротивляться, сплотив вокруг себя верных людей. Были сражения, стычки, осады крепостиц и караванов.

Но своим приказом щадить простолюдинов и платить им за головы знати, Каррас разрушил вековое единство между племенными ханами и их людьми. Все больше людей покидало своих некогда законных владык.

Под конец великой резни не было уже битв.

Была охота на людей.

Беглецов вытаскивали из всех убежищ и схронов. Из горных гнезд и лесных урочищ, из затерянных в степи пастушьих юрт и из шалашей на речных островах. Некоторые прятались чуть ли не под землю, в курганы предков и родовые сокровищницы.

Но у Карраса было слишком много соглядатаев. Всегда находился тот, кому плата или мстительное удовольствие отдать своего прежнего хозяина в руки его врага, развязывали язык.

Каррас говорил, что достанет проклятых гирканских князей даже из под камней, где они теперь прячутся вместе с мокрицами и жуками.

Сам великий каган при каждом удобном случае лично казнил врагов.

За это его и прозвали Каррас - Кровопийца.