Читаем Прапорщик Щеголев онлайн бесплатно

Поздним утром яркого, почти по-летнему сверкающего дня, в конце октября 1853 года, по дороге из Николаева в Одессу ехала парная бричка.

По сытым, бойко бежавшим лошадям, по хорошей коляске на железном ходу, с рессорами и кожаным верхом, по кучеру в нарядном армяке и шапке с петушиным пером,— бородища во всю грудь, в ручищах ременные вожжи,— было видно, что этот экипаж собственный, а не наемный.

Густая пыль покрывала бричку и серыми клубами тянулась позади. На небе ни облачка... Тишина прерывалась только топотом копыт и звоном бубенчиков.

В бричке ехали двое: маленький полный человек лет под пятьдесят, с красным толстым носом и лысиной, окаймленной тонким венчиком полуседых волос, и молоденький безусый офицер лет двадцати, круглолицый, с чуть вздернутым носом.

Укрываясь в глубине брички от пыли и солнца, пассажиры тихо беседовали.

— Когда я получил назначение в Одессу,— говорил офицер,— я прежде всего бросился искать книги с описанием этого города.

— А пушкинское описание Одессы вы знаете? — спросил толстяк.

— О, конечно,— воскликнул офицер,— я еще раз прочел «Онегина» и биографию Пушкина. Оказывается, это в Одессе он написал не то две, не то три главы «Онегина», «Цыганы» и что-то еще.

— «Бахчисарайский фонтан».

— Да. Пребывание в Одессе было весьма благотворным для великого поэта... Скажите, а не приходилось ли вам встречаться с Пушкиным? Ведь вы говорили, что являетесь коренным одесситом?

— К сожалению, не пришлось. Я в то время служил по другому ведомству. Тридцать лет прошло, а как будто вчера это было... Какие разговоры ходили среди нас о Пушкине, как мы все переживали его неприятности. Тридцать лет... тридцать лет... — вздохнул толстяк.

Бричку сильно качнуло, офицер выглянул наружу, ахнул и выскочил на дорогу.

— Стой! — закричал он. — Море! — И, спохватившись, обернулся к толстяку, удивленно смотревшему на него. — Извините великодушно, что задержал вас... Поймите мое чувство, ведь я впервые вижу море. Какая красота, простор какой!

Он восторгался, дыша полной грудью и оглядывая голубую, сверкающую мириадами искр водную гладь. Затем подбежал к морю, бросил на песок каску, набрал полные пригоршни воды и стал умываться. При этом юноша так радовался, что даже степенный кучер улыбнулся в дремучую бороду. Засмеялся и толстяк.

— Я радуюсь не только красоте моря, — смутился офицер, — но и тому, что близится к концу мое путешествие.

— Да, вон он, конец-то.

Толстяк указал вдаль, где, подернутый легкой дымкой, виднелся город. Офицер долго смотрел вперед. Видно было, что он взволнован. Потом молодой человек еще раз обмыл лицо, вытер носовым платком — теперь стало заметно, что он немного рыжеват и веснущат, — вздохнув, надел каску и полез в бричку.

— Что-то меня там ожидает?.. — тихо проговорил он.

— Только одно хорошее, — весело сказал толстяк. — Остановитесь вы у меня — этот вопрос уже решен, — в номера кормить клопов я вас не пущу. Супруга моя из купеческой семьи, хлебосолка истинно русская, гостям всегда рада. Дети познакомят вас с молодежью, станете вы жить-поживать, горя не зная.

— Вашими устами да мед пить... Совестно мне утруждать вас. И так я вам обязан тем, что подъезжаю к Одессе. Если бы не ваша любезность, сидел бы я еще в Николаеве, дожидался лошадей неизвестно сколько.

— Ну, пустяки какие...

Город заметно приближался. Вскоре уже можно было, различить отдельные дома, крошечные черточки церквей и пожарных каланчей.

— Сколько нам еще ехать?

— Да верстов пятнадцать только и осталось, — ответил кучер. — Аккурат к обеду поспеем.

Дальше ехали молча. Через некоторое время остановились у полосатого шлагбаума на окраине города. К коляске подошли чиновник и солдат. Толстяк протянул им две подорожные — свою и спутника. В одной: из них значилось: «Чиновник канцелярии градоначальника Бодаревский Корнила Иванович следует по казенной надобности в город Николаев и обратно». А в другой было написано, что «Прапорщик артиллерии Щеголев Александр Петрович переводится из 2-й артиллерийской бригады Московского гарнизона в 14-ю артиллерийскую бригаду, имеющую пребывание в городе Одессе».

Пока чиновник отмечал подорожные, солдат с кучером сняли сундуки пассажиров и раскрыли их. Чиновник наклонился над ними, перевернул кое-что и разрешил закрывать. Щеголев заметил, что Бодаревский сунул в руку чиновнику ассигнацию.

— А разве вы везете с собой что-нибудь беспошлинное? — спросил он, когда они тронулись дальше.

— Нет. Я дал ему просто, чтобы не задерживал. Хоть я и сам чиновник, а вы офицер, но и к нам можно придраться. Просто заставит стоять тут до вечера, и никому не пожалуешься. Легче и проще так вот. Трешница — деньги небольшие, а от неприятности избавить могут. Мне ведь прогонные полагаются, а я на своих лошадях еду. И овес по дешевке в Николаеве купил. Экономия будет.

Вдоль дороги все чаще попадались домишки, кабаки, лавки.

Вдруг кучер сердито задергал вожжи и выругался.

— Чего ты? — спросил его хозяин.

— Да вот, чумацкие валки сцепились. Теперь до вечера не расцепятся, мимо не проехать, а в объезд далеко. Вот не повезло как...

Пассажиры выглянули. Впереди стояли неподвижно две длинные линии возов, запряженных волами, толпа людей, доносились шум и крики.

— Валка — это что такое? — спросил прапорщик.

— Чумацкий обоз возов с полсотни, а то и больше. Чумаки связывают их в одну длиннейшую цепь, чтобы править было легче. Вот два таких обоза и смешались. Теперь не пробьешься...

— Надо помочь им,— сказал Щеголев.

— Совершенно бесполезно-с. Мужики они непонятливые, зря только горло рвать с ними...

— Как это зря,— горячо возразил прапорщик. — Вот сейчас посмотрим.

Не успел Бодаревский сказать ему слово, как Щеголев выпрыгнул из брички, нырнул в толпу чумаков. Шум там сразу прекратился.

Громко говорил что-то, размахивая руками, только сам прапорщик. Чумаки быстро развязали валку, оттащили сцепившиеся телеги. Пяти минут не прошло, как дорога оказалась свободной.

— Ну вот,— сказал прапорщик, влезая в бричку и вытирая вспотевшее лицо. — Да эти чумаки вовсе и не непонятливые.

— М-да, — удивленно заметил Бодаревский, — видать, что командовать вы умеете...

Бричка медленно поехала по улице, круто поднимавшейся вгору. С одной стороны здесь стояли дома, а с другой был обрыв, за которым расстилалось море. Щеголев с интересом рассматривал все: улицу, дома, море.

Проехав мост, под которым шла пыльная дорога, пересекли небольшую площадь и свернули на Екатерининскую улицу. У дома за углом остановились.

— Ну вот и приехали,— сказал Бодаревский.

Пока выбежавшие дворовые открывали ворота, прапорщик успел прочесть на табличке: «Дом сей принадлежит надворной советнице Марии Антоновне Бодаревской». Когда въехали во двор, Щеголев увидел с одной стороны приземистый амбар, с другой — службы, а в глубине, окруженный садом, господский дом с колоннами и высоким крыльцом. Спрыгнув с крыльца, к бричке примчался мальчик лет пятнадцати, в гимназической форме. Он бросился на шею толстяка.

— Папочка приехал, папочка!

Вслед за тем на крыльцо выскочила девушка, по виду на год-два старше мальчика. Она тоже хотела броситься на шею к отцу, но, увидев молодого незнакомого офицера, остановилась.

— А вот и девочка,— сказал Бодаревский, осторожно освобождаясь из объятий сына и целуя дочь. — Познакомьтесь, пожалуйста,— моя дочь Пашенька, а это сынок Ваня.

Щеголев торопливо, но как-то неуклюже вылез из брички, смущенно шаркнул ногой и поклонился.

Девушка, придерживая кончиками пальцев платье, низко присела в реверансе, опустив глаза в землю.

В глубине коридора послышались грузные шаги.

— Маменька идут! — воскликнула девушка, еще раз присела и юркнула в дом.

Распахнулась вторая половина двери, и на крыльце появилась грузная женщина. Это и была надворная советница Марья Антоновна Бодаревская. На ней был огромный чепец с множеством лент, на шее висела лорнетка на длинной шелковой ленте. Платье с оборками делало ее еще полнее.

По тому, как бросился к ней муж, как низко склонился кучер, Щеголев понял, что настоящей хозяйкой в доме была именно Марья Антоновна.

Корнила Иванович отрекомендовал прапорщика супруге. Она, вскинув лорнет, долго рассматривала гостя, потом сказала:

— Здравствуй, батюшка, как там тебя звать, еще не упомнила, входи в дом-то. Гостем будешь. Родители твои живы?

— Так точно-с. Маменька живы, в Москве проживают.

— Ишь ты,— в Москве. Да как же она отпустила тебя в такую дальнюю дорогу?

— А почему же? Ведь я человек военный, должен сам пробивать себе путь...

— Хоть ты и военный,— с нескрываемым недоверием сказала Марья Антоновна,— а я бы тебя без дядьки и в Николаев не пустила, не то что из Москвы в Одессу.

Видно было, что Щеголев произвел на хозяйку хорошее впечатление.

Комната, в которой поместили прапорщика, была светлой и просторной. На душе у него стало легче: все-таки не какие-то номера. А дальше будет видно.

Спустя час Щеголева пригласили в столовую. За обедом с легким и приятным бессарабским вином прапорщик, преодолевая смущенье, несколько раз краем глаза взглянул на барышню. Паша, или, как ее называл брат, Полина, ему понравилась. Она то и дело сверкала глазками на прапорщика и, видя, что тот смущается, тихонько фыркала в тарелку. Бодаревский рассказал, как в Николаеве перед самым выездом в Одессу у него расковалась лошадь, и он, пока подковывали лошадь, зашел в трактир. Там случайно разговорился с молодым офицером, который, узнав, что Бодаревский имеет собственных лошадей и едет в Одессу, учтиво попросил взять и его с собой, предлагая заплатить, сколько владелец лошадей спросит. Приятно удивленный вежливостью и скромностью офицера, что не так уж часто встречается среди военных, Корнила Иванович пригласил его с собой, отказавшись от платы. По дороге, убедившись, что спутник весьма скромный и хорошо воспитанный молодой человек, уговорил прапорщика остановиться у него.

Хозяйка отнеслась к приглашению благосклонно.

— Ну и хорошо. Пусть живет у нас, чего там. Чай места хватит — и так полдома пустует. Куда его со двора пускать! Еще потом перед матерью его отвечать придется.

Щеголева тронуло упоминание о матери. По правде сказать, он и сам чувствовал себя в дороге весьма неуверенно и очень был рад попасть в такую семью. Но как же быть с платой? Как сказать об этом? Жить бесплатно прапорщик никогда бы не согласился — он ведь не нищий приживал какой-нибудь, а все-таки дворянин, хоть и мелкий.

Бодаревская будто прочла его мысли.

— Насчет платы с тобой будет поступлено так: как получишь жалованье, так сразу четверть и сюда... Только подавай мне в собственные руки! — строго посмотрела она на Щеголева.

Бодаревский хмыкнул и отвел глаза в сторону. У прапорщика отлегло от сердца.

— Да, любезнейшая Марья Антоновна! — заговорил он. — Право не знаю, как и благодарить вас...

— Ну ладно, ладно! — прервала его хозяйка. — Ишь всполошился как.

Дети фыркнули, Щеголев смутился.

— Сегодня же отпишу маменьке в Москву, успокою ее.

— Ты только денщика не вздумай брать, чай он тебе по чину полагается,— продолжала наставления Марья Антоновна. — Не нужен он тебе вовсе — своей дворни девать некуда. Деньги на его содержание ты бери, не стесняйся. Не их дело, кто за тобой смотрит. Деньги тебе не помешают, все будет лишняя копейка на мороженое. Только вина там али табаку потреблять не вздумай, того не люблю у себя в доме.

— Не курю, не нюхаю и не пью! — поспешил уверить ее прапорщик.

В конце обеда вошел казачок и доложил:

— Господа студенты Деминитру и Скоробогатый!

Вошли два молодых человека возраста Щеголева, в мундирах с гладкими блестящими пуговицами и высокими воротниками.

Приложившись к ручке Марьи Антоновны и бойко шаркнув ножкой перед Корнилой Ивановичем и барышней, студенты колючими глазами уставились на представленного им Щеголева. Поклонились весьма холодно.

— А у нас, дражайшая Марья Антоновна,— начал чернявый Деминитру,— изрядные новости: войны не миновать.

— Да ну тебя! — замахала на него руками Бодаревская, — что ты, батюшка, этакие-то страсти говоришь! Война, чай, не шутка. Нечего поминать о ней, а то вправду накличешь.

— Правду говорим,— поддержал товарища белобрысый Скоробогатый. — Ведь в Молдавии и на Кавказе давно уже воюют по-настоящему.

— Что же случилось? — встревожился хозяин.

Щеголев за время длительной дороги не имел возможности следить за событиями, вот уже сколько времени волновавшими всю Европу, и теперь слушал с большим вниманием.

Студенты наперебой рассказывали:

— Как вы знаете, еще в начале октября турки обстреляли у берегов Кавказа наш военный пароход «Колхида»; теперь же они открыли военные действия и на Дунае. Сегодня пришел из Константинополя английский корабль и привез все эти сведения. Все иностранные газеты утверждают, что война турок с нами — дело решенное.

— А может, все-таки обойдется? — с надеждой посмотрела на собравшихся Бодаревская.

— Нет, любезнейшая Марья Антоновна,— отвечал Деминитру. — После того как князь Меншиков побывал в Константинополе и поговорил там круто — войны не миновать.

— И чего мы с ними не поделили, понять не могу, — качала чепцом хозяйка.

— Дело в том, любезнейшая Марья Антоновна, что мы, русские, торговать свободно не можем, вот что, — объясняли студенты. — Нет выхода из Черного моря нашим кораблям, закрыты проливы, сидят там турки вот уже четыреста лет.

— А по суше нельзя ли?

— И по суше можно, да только очень дорого самим будет перевозить хлеб. На кораблях не в пример дешевле.

— Не пойму, при чем тут турки, чай и они наш хлеб покупают?

— Покупают, да вот англичане хотят всю турецкую торговлю к своим рукам прибрать и наш же хлеб туркам перепродавать.

— Ишь какие! Этого допустить нельзя. Торговля дело великое, от нее благоденствие народу получается. Англичанам этим следует указать их место.

— Истинные ваши слова. Конечно же, мы должны торговать с Турцией сами.