Читаем Прабабушка (СИ) онлайн бесплатно

Прабабушка была сложным человеком.

Властной и величественной она выглядела даже сейчас, лежащая неподвижно на высокой кровати с кованым изголовьем. Уже месяц никто не слышал от Калерии Дмитриевны ни слова, но вся комната была заполнена ею. Её мнением, её харизмой, её запахом. Поверх одеяла выпросталась морщинистая рука с вишнёвым маникюром и большими фигурными кольцами. Уже месяц прабабушка не вставала с постели, но раз неделю к ней приходила маникюрша и подправляла лак, а как иначе?

Таня хотела бы состариться... вот так.

Чёртова старуха всю жизнь делала, что хотела. Повелевала, указывала, решала; вся жизнь Уштымцевых вертелась вокруг нее одной. По прихоти "бабы Кали", выгнавшей Танину мать из дома, девушка выросла не в Москве, а в Сан-Франциско. Не то чтобы Таня была недовольна этим фактом биографии, но... вот как, как бабке такое удается?! Она же развалила семью, но на её восьмидесятилетие весь клан собрался, как штык. И ведь не только из-за наследства. Прабабушку все ненавидели, но обожали. О ней и говорили-то исключительно с придыханием! И было бы из-за чего?! Жизнь прожила довольно скучную, хотя, говорят, изменяла мужу, генерал-майору Уштымцеву, направо и налево, и до самой старости слыла невероятной красавицей. Хотя Таня считала себя более симпатичной. Девушка обернулась в поисках зеркала и встретилась с насмешливым взглядом юной Калерии с фотопортрета. Да нет, хороша была прабабка, чего уж там. Яркая брюнетка с чёрными глазами и светлыми ресницами, которые всегда отказывалась красить. "И так неплохо", - надменно говорила Каля, и попробовал бы кто-то усомниться!

Таня перевела взгляд на прабабкино лицо, обтянутое сухой желтой кожей. Контраст одновременно пугал и завораживал Таню. У неё слегка закружилась голова. Девушка покачнулась, в коробке, которую она держала в руках, загремели предметы. Калерия велела передать эту большую картонную самоделку, выполненную в форме автомобиля, правнучке, как только приедет.

И зачем? Внутри была ерунда одна. Пуговицы какие-то, значки, кисет. Серёжка вот пластмассовая...

7. Серёжка

Наташа влюбилась.

Она и раньше плохо ела, а тут перестала совсем. И без того худенькая, она стала прозрачной, звенящей, как струна, рассеянной; все время улыбалась, и люди улыбались ей. Они со Славиком были классической "не парой", но любовь же, любовь.

"Я тааак хочу быть с тобооой... и я буду с тобоооой..." - эту песню Наташа включала столько раз подряд, что при первых же аккордах её брат Тоша начинал истерически колотить в стену своей комнаты.

Но наколдовать желанную тишину могла лишь бабушка Калерия.

- Это вы в консерватории такое проходите? - с иронией спросила она, появившись в дверях.

- Ну... - Наташа нажала "стоп" на кассетном магнитофоне "Днепр". Не могла же она сказать бабушке "это наша песня". Та не поймет. Да что она может понимать в любви - в семьдесят-то лет!

Калерия без труда прочла её мысли и досадливо покачала головой.

Её внучка была красивой девушкой, пылкой, чувственной, но глуповатой. Эдакая толстовская дура с сердцем и без ума. Но и это не было так страшно, как Наташины серьги - пластмассовая штамповка ядрёного фиолетового цвета. У Калерии начинали болеть суставы при одной мысли, что девушка из приличной семьи может нацепить на себя подобную безвкусицу. Но мысли эти она держала при себе - больше она не совершит этой ошибки. Жизнь научила её не давать оценочного мнения без запроса. Да и в конце концов, такая уж сегодня мода.

Хлопнула дверь. В комнату ворвалась Света, Наташина мама. Наскитавшись по свету, сменив двух мужей, она вернулась к маме под крыло - и детей привезла. Радостно высыпала из сумки длинные красно-белые пачки, завалила весь письменный стол:

- Народ, живём! Зарплату макаронами выдали.

Жизнерадостность была ее главной чертой.

Калерия брезгливо отодвинула от себя макароны, поправила крахмальное жабо.

- Хорошо, Наталья. Приводи своего молодого человека к нам на чай.

- Я приведу Славика! - при имени "Славик" на Наташином лице сквозь тональный крем проступили красные пятна. - Какие вы все хорошие! Я так вас люблю. А обед готов? Я такая голодная!

Девушка кинулась на кухню, словно это не её звали обедать раз пять подряд.

- ...Слыхали? Кооператора сегодня пришили. Выдавал деньги бандюкам не долларами, а рублями, - домработница Люся разливала по тарелкам саксонского фарфора суп на бульоне из макарон. Морковка и картошка свои, с огорода. Наташа вынула из ушей серьги и положила между приборов. Пластмассовые, а тяжелые, сил нет! Но красота требует жертв. Суп кажется Наташе невероятно вкусным, она счастлива, счастлива!

Через неделю вся семья собралась на "смотрины".

Славик произвел благоприятное впечатление.

Очень красивый мальчик, не бандит, хотя немножко гэкает и одет в костюм не по размеру. Но лицо доброе и видно, что знает, чего хочет.

"Не надо разуваться", - испугалась Люся при виде белых Славиковых носков.

Уверенность на секунду пропала с его румяного лица, но он быстро надел кроссовки назад.

"А вот шапочку позвольте!"

Славик, уже усевшийся за стол, запунцовел щеками и подал Люсе серебристую норковую формовку.

Наташа комкала в руках китайский шелковый платок, принесенный Славиком бабушке в подарок. Он работает в кооперативном магазине, у них там можно достать любой дефицит. На столе - жареные куриные окорочка и чёрная икра - ее тоже принёс Славик.

И тут бабушка выдала.

- О чем вы мечтаете, Вячеслав? - спросила, глядя в лорнет. - Какие у вас планы насчет моей внучки?

Какой лорнет, у неё до сих пор отличное зрение! И зачем про планы, сейчас он уйдет, подумает, что его заставляют на Наташе жениться! А вдруг он скажет, что не хочет этого?! И зачем тогда жить?!

- Ну. Это... открою свой ларек, денег подниму. Того... ну, заживём, как люди. Цепочку золотую Наташке купим.

- Тоже в ларек хочу устроиться! Поможешь? - Тошина девушка Катя сидела напротив Славика. Свет играл на перламутровых бусинках, которыми была расшита её кофта из ангорки. Челка, закрученная с ночи на бигуди, уложена набок и щедро набрызгана лаком.

- Вы из дворян? - спросила Катя, разглядывая картины на стенах.

- Бабушка была известной пианисткой, - тараторит Наташа, - Потом в министерстве культуры служила. А наш дедушка - генерал-майор!

- А квартиру вы эту когда получили?..

Благодаря Кате и ее непосредственному любопытству ужин спасен.

- Ну что, что? - кинулась Наташа к бабушке, когда все расходятся.

Мама Славика одобрила, папа по телефону хмыкнул что-то неопределённое, мол, поступай, как знаешь. Мнение Калерии - самое важное. Как она скажет - так и будет.

- Всё васильки, васильки, сколько их выросло в поле?.. От этого поца толка не будет, - сказала бабушка, закуривая папиросу без фильтра. - "Ларёк открою" - вот об этом стоит мечтать в двадцать лет?

Наташа - её достойная внучка. Сразу взвилась.

- Знаешь, бабуля! Я уже взрослая, сама решу, с кем мне... встречаться. Вы меня своей квартирой не удержите. Мне этого всего, - Наташа обвела руками по сторонам. - Не надо. Я счастлива только с ним.

- Твое счастье не должно быть связано со вторыми и третьими лицами.

Наташа фыркнула и хлопнула дверью.

Через неделю Калерия попросит снова позвать Славика.

- Я переписала завещание, - скажет она. - Наталья, тебе же "всего этого" не надо? Значит, никто не в обиде. Ты не получишь ничего. Благославляю вас с Вячеславом, жить будете на съёмной.

- Конечно, не надо! Спасибо, бабулечка, - Наташа кинется Калерии на шею. Она провожает Славика, смущаясь, подает ему шарф. Ей нужно столько обсудить с бабушкой! Рассказать, что вчера Славик наконец сделал ей предложение.

- Я позвоню, - скажет Славик.

Он больше никогда не позвонит. Через полгода Калерия встретит его на улице с девушкой, он сделает вид, что не узнал высокую старуху в шляпе с вуалью. Мало ли старух в большой Москве!

Наташа тогда перестанет есть, потом начнёт есть, как не в себя, и угодит в больницу.

Вскоре после последнего визита Славика к Калерии подойдёт Тоша и торопливо скажет:

- Бабушка, тебе же Катя тоже не понравилась? Не беспокойся, мы уже расстались.

- Но ты говорил, она беременна?

- Я дал ей денег на аборт.

Калерия посмотрит на Тошу, как на насекомое и смачно сплюнет. Люся охнет и вытрет пол.

Через год Наташа выйдет замуж и уедет в Америку. Она никогда не простит бабушку и не напишет ей ни одного письма. Не напишет ей и Калерия.

***

- Таня, ужинать!

Таня отдёрнула руку от пошлой пластмассовой серьги в форме сердца. В том месте, где она к ней прикоснулась, палец дымился.

Её мама, Наталья Васильевна Смитт, красивая статная дама в лиловом брючном костюме, стояла в дверном проёме.

- Мамми, я ещё тут с прабабушкой немного посижу, хорошо? - выпалила Таня и, едва дождавшись, когда мать выйдет, схватила следующий предмет - металлический значок.

6. Значок

Калерии уже почти исполнилось шестьдесят, а Димке, её младшему, как раз стукнуло восемнадцать.

Та страшная зима уже, казалось, осталась в прошлом. Три года минуло со смерти мужа... Васи. Грай галок, напуганных слитным винтовочным залпом на Востряковском. Накрытая черной горбушкой рюмка. Фотопортрет в траурном канте - генерал-майор Уштымцев был изображен на нём в парадной форме, при орденах.

Сидя во главе стола, она молчала под звон-вилок ложек, под гудение разошедшихся (от водки, от утраты, от того, что сами уже все немолоды) однополчан Василия. Она знала, что расплата придёт, но не знала, что так скоро. Хотя где там "скоро"? На целых десять лет смогла отсрочить неминуемое, выпросила их у времени. Но как же ему идёт... как ему шла военная форма! Как давно она не видела его таким, как соскуч... Калерия быстро вышла в ванную комнату, закрыла дверь и впервые разревелась. Конечно, очень скоро взяла себя в руки, достала из шкафчика нашатырь и валидол, привела себя в порядок. И это был единственный раз за всю ту страшную зиму, когда она Позволила Себе.

Димка тогда поддерживал её больше всех. Старшие, Светка и Серёжа, давно упорхнули из-под родительского крыла, бывали наездами, звонили, присылали открытки по праздникам. Пару раз привозили внуков, пару раз ездила она ездила к ним сама.

Но по большому счёту они с Димкой остались вдвоем. Он во всём помогал ей, уже совсем взрослый - её маленький мальчик, такой нахохлившийся и серьезный.

А потом Димка всё узнал. Сама рассказала в порыве откровенности. "Это ты убила папу? - страшным голосом кричал он. - Могла спасти и не спасла?" Отказывался понимать, что всё не так просто.

И - не простил.

Она понимала его. Её кровь, её гены. Упрямство, помноженное на бескомпромиссность, а мозги не отросли пока. Стал приходить поздно, оценки испортились, стал пропадать у каких-то новых друзей. Однажды заявился за полночь - с гитарой, в драной джинсе, патлы немытые торчат... От него отчетливо пахло спиртным. Калерия не стала ничего говорить. Она просто посмотрела на него так, как делала раньше. Как тогда, на старших, после инцидента с ракетой.

Но сын будто и не обратил внимания. Она теряла его, не могла контролировать его, а значит, и время... Димка уронил свою дурацкую гитару (раздражающе зазвенела струна) и начал стаскивать кеды, опираясь на стену, его шатало из стороны в сторону...

Поймав ее чёрный взгляд, он прошипел, неожиданно нагло, с вызовом:

- Вы меня душшшшите...

И сильнее всего оскорбило её это "вы".

Не говоря ни слова, она подошла и сорвала с его джинсовой куртки значок. Он воплощал всё то, что она не понимала в этом "новом Диме". Всё, чего она втайне боялась - эта его идиотская музыка, эта языковая тарабарщина (она прекрасно владела немецким и французским, а английский казался ей вульгарным), эти его новые друзья, такие же патлатые и расхлябанные, в такой же сальной замше. И этот значок у него на лацкане. Калерия сфокусировала взгляд на нём, и от увиденного потемнело в глазах - латинские буквы C и С, и между ними молния, в этом было что-то эсесовское, фашистское. Паршивец, я тебе покажу Эс Эс, мерзавец, у тебя же отец воевал!!

Она до боли сжимала значок в кулаке, потом, разжав пальцы, увидела что английская иголка вошла ей под кожу. Вытащила, погнув иглу, кровь из раны заливала ладонь. Калерия молча ушла в свою комнату, плотно закрыв дверь. А Димка всё стоял, покачиваясь, глядя ей вслед со смесью удивления и ужаса, и хмель стремительно отпускал его.

А дальше всё было плохо, она так и не смогла ничего исправить.

Кое-как, на трояки закончив школу, Димка не стал никуда поступать, хотя отбоя не было от предложений "пристроить непутевого пацана". Калерия только досадливо отмахивалась, морща всё ещё высокий лоб. Это не было нужно ни ей, ни сыну.

Димка ушёл служить и только потом, в письме сообщил, что подал рапорт в Афганистан. Она несколько раз перечитала эти строчки, пытаясь осмыслить, и вспоминала все их споры и препирательства, как ставила ему в пример отца-героя, как призывала взяться за ум. Вот, взялся. Она смогла достучаться.

Теперь они переписывались много и охотно, будто расстояния, разделившие их, сделали их очень близкими. Самыми близкими в мире. "Дорогая мама, теперь ты можешь мной гордиться..." Медаль за Отвагу, представление к Красной Звезде... Приезжал на побывки - высоченный, усатый, загорелый до черноты, в бежевом бушлате, сам на себя непохожий. Она обнимала его на пороге, всё никак не решаясь отпустить, а он бурчал смущенно: "Ну, что ты, мам, перед соседями неудобно..."

В одном из писем Димка сообщил, что решил остаться на сверхсрочную. Писал, что именно там его место. Что должен помочь тем мальчишкам, что приезжают туда впервые, разобраться, что к чему. Они не понимают еще, куда попали, и это его долг.

Калерия вертела в руках значок, доводивший её в свое время до белого каления. Который она сорвала с сына, да так и не выкинула. Значок AC/DC. Теперь она знала, что в аббревиатуре нет ничего фашистского или эсесовского. Что это означает всего-навсего: "ток переменный/ток постоянный".

Знала, потому что стала учить английский. Давно было уже пора. Она даже послушивала иногда Димкины записи - музыка по-прежнему казалась ей слишком громкой, злобной да и просто идиотской, но теперь она хотя бы понимала, о чём там кричат. И уже даже пару раз цитировала песни в письмах, чем сын восторгался. Писал, что в роте все без ума от его непревзойденной маман, зависающей по клёвому музлу!

Калерия крутила значок, думая, как начать письмо, какие слова найти, чтобы убедить передумать. От порыва ветра со скрипом приоткрылась форточка, заметались занавески - над новостройкой напротив сгущалась сизая хмарь.

Эй, мамочка, посмотри на меня.

I'm on my way to the promised land.

Я на шоссе в ад.

(Don't stop me!), - скрежетало из приёмника.

Стрелки на настенных часах закрутились как бешеные.

И Калерия поняла, что писать поздно. Ещё раньше назойливой и тревожной трели дверного звонка, раньше сурово-виноватых лиц сотрудников военкомата, их строго-успокоительного лепета, вовсе уже ненужного, лишнего...

Она уже всё знала.

***

Таня бросила значок.

Он подпрыгивал на месте, испуская искры.