Читаем Поза трупа онлайн бесплатно

Позади большого экрана «Макинтоша», за которым работал дизайнер Сергей Куприянов, к офисной перегородке была скотчем прилеплена фотография – он на склоне Куршавеля в темных очках и горно-лыжном комбинезоне. Выглядело роскошно, хотя сама поездка обошлась недорого – вот что значит виртуозный лайфхак. Основные деньги ушли на экипировку. Жил Куприянов в палатке, покупал еду в супермаркете и за десять дней легко уложился в тысячу евро. Катался он, если честно, всего третий раз в жизни, но зато где!

Глядя на эту карточку, Куприянов испытывал гордость. Если он готов к таким приключениям, значит, еще не все потеряно. Автором фото был маленький кореец, специалист по защите банковского программного обеспечения, с которым они познакомились в местном ирландском пабе – в тот самый день, когда Сергею исполнилось сорок лет. Отмечали до утра, пели русские песни, ругались с официантами. Оказалось, что кореец тоже приехал один, впервые, совсем недавно и тоже почти не катается.

Понимали они друг друга на удивление хорошо. Звали корейца Джин-Хо, что в переводе означает «лидер». Он сказал, что в юности мечтал «стать мастером фейерверков», предупредил, что получает огромную зарплату и будет угощать, в общем вел себя, как настоящий прожигатель жизни. Куприянову такой напор понравился. Почему бы и не позволить закрутить себя вихрю жизни? Глаза у корейца были бесоватые, он косил на проходящих мимо женщин, толкал локтем Сергея и спрашивал «вуд ю фак хё?»

На следующий день договорились покататься вместе. Дизайнер надеялся, что его новый друг проспит, все-таки пили на равных, а у азиатов вроде алкоголь расщепляется хуже. Но тот явился вовремя. Дрожал и долго не мог попасть в крепления. С горы Джин-Хо поехал следом за Куприяновым. Вскоре сзади послышался слабый крик.

Оказалось, неудавшийся мастер фейерверков каким-то чудом свернул с трассы и упал со скалистого обрыва на склон ниже. Лежа в глубоком нехоженом снегу, метрах в пяти под проносящимися мимо лыжниками, Джин-Хо улыбался и махал рукой.

Врач, которого позвал Сергей, сказал, что кореец легко отделался – сломан только голеностоп.

Это был бритый наголо склизкий тип. Вот за это мы и не любим Европу. Он допытывался у Сергея, не было ли между ним с Джин-Хо ссоры, не пытался ли «его парень» покончить с собой. Продолжая троллить, врач предложил Куприянову поехать в больницу – там, мол, есть возможность провести ночь у постели пострадавшего.

Куприянов отказался. Больше Джина-Хо он не видел.

Понравилась ли ему поездка? Безусловно. После всех этих юридических ужасов, связанных с разводом и дележкой имущества, – то, что надо, чтобы снова почувствовать уважение к себе.

– Я тебя прошу, сделай просто логотип в правом углу, и все, – за спиной у Сергея навис артдиректор Барбаков, нервный, хамоватый, пузатый гипертоник в яркой футболке с солнышком. – Я три раза просил это сделать. Неужели сложно?

– Володь, я не люблю, когда на меня голос повышают. – Куприянов спокойно отпил из своей фирменной кружки с надписью «Царь. Просто царь».

– Хорошо, – Барбаков тяжело дышал, приходя в себя. – Сделай логотип в правом углу, и все. Я тебя прошу.

Дизайнер усмехнулся. Он-то сделает. Только вот что скажет клиент? По гайдлайнам лого должен стоять в левом. Опять ведь надо будет переделывать.

– Как прикажете, хозяин.

Если бы Куприянов был поэнергичней, он сам легко мог бы стать артдиректором. Но ему никогда не нравились эти разборки – пиариться, кому-то что-то доказывать, кого-то подставлять. Нафиг, нафиг. Стоит начать подниматься по карьерной лестнице, как обязательно отдавишь кому-нибудь голову. Лучше тихо и спокойно делать свое дело. И не важно, что, отслужив в армии, закончил питерский архитектурный институт, после которого по профессии не устроился, так как не было никого, кто мог бы пропихнуть в тусовку. Зато рисует между делом на клочках бумаги идеально прямыми линиями довольно профессиональные планы помещений. Просто у него такое хобби – любит ясные формы, минималиста Карла Андре, работу с модулями, с чистым гештальтом, конструкцией сознания, воплощенной в материале…

В прошлую пятницу Сергею Куприянову показалось, что он больше не выдержит. Снова увидел себя со стороны: уже пятый год курит на крылечке того же рекламного агентства «ASAP». Стильный джемпер цвета мокрого асфальта стал бесформенным и весь покрылся катышками, как пустыня, усеянная остановившимися навсегда перекати-поле. С чего начали, тем и закончили.

Ищущая просветления Кошкина, уходя на йогу, поинтересовалась, почему он еще тут.

– Есть работа, – буркнул Сергей.

Это было не совсем вранье, Герман Третьяковский, старший копирайтер «ASAP», скинул халтуру – его жена работала в ивент-агентстве. Им нужно сделать постер, прессвол и пригласительный для девичника, который устраивала перед свадьбой будущая рублевская жена.

– Какая работа? Сережа, иди домой.

Он утрированно растянул рот, как бы пародируя ее беззаботную улыбку. Зубы у него были желтые и с промежутками, но тем лучше. Отдал под козырек. Отрапортовал, как на параде.

– Будь-сделано-Кошкина.

Затем сунул сигарету в дырку канализационного люка, провожая взглядом карикатурно вертлявую задницу и вернулся на рабочее место.

В основу фирменного стиля вечеринки с остроумным названием «Обратно к невинности» должен был лечь навороченный узор из виноградных лоз и райских птичек. Погрузился. Два часа в опустевшем офисе передвигал стилосом листочки под нежные напевы БГ, чувствуя, как сам покрывается ползущими из ушей лианами. А потом вдруг – бац – и вырубился свет.

– Твою ж мать! – Куприянов с размаху шарахнул любимой кружкой об пол. Вдребезги.

Через секунду из тьмы вынырнула трафик-менеджер Трушкина. Она-то откуда здесь взялась? Прижимая руки к груди, смотрела на Куприянова подслеповатыми глазками.

– Что случилось, Сереж?

– Ничего. Поработать собрался…

– Господи. А я думала, воры.

– Какие воры, – Куприянов еще раз ругнулся. – Почему нельзя предупреждать…

– Ну, конец дня уже…

Она терла и терла руки – ни дать ни взять муха. Весенняя муха, проснувшаяся раньше времени.

– А ты чего тогда тут делаешь?

– Нужно было закрыть табели рабочего времени.

– Ясно. Успела?

– Почти.

Подобрал и выкинул осколки.

– Пора идти, – Трушкина, уже накинувшая пальто, зачем-то поджидала его.

– Да. Больше тут делать нечего.

Спустились вместе и вышли на крыльцо – в уже совсем почти летнюю ночь.

– Тебе куда? – спросил Куприянов.

– К метро. А тебе?

– Мне еще нужно пройтись.

Трушкина насмешливо улыбнулась.

– Куда пройтись?

– К приятелю зайти.

Она загадочно кивнула, надевая элегантные длинные перчатки, которые так не шли к ее солдафонской внешности.

– Ладно. Пока.

Подождав, пока трафик-менеджер скроется в темном проходе между деревьями, Сергей тоже спустился на улицу. Было уже совсем поздно, часа два или три. Впереди ждала пустая бабушкина квартира в Домодедове с черствой горбушкой «Бородинского» в морозильнике.

Куприянов быстро шел по темным улицам, миновал Цветной бульвар, Трубную и сам не заметил, как оказался в переулках. Надо было просто идти, месить ногами. Где-то в районе Сретенки долбила музыкальная шкатулка ночного клуба. Красная вывеска – «От заката до рассвета», штендер-раскладушка с большой фотографией знойной дивы, ловящей ртом струю пенистого шампанского, надпись «По пятницам грязные танцы на стойке / подарки для дам / веселые конкурсы / мужчинам за танцы на стойке – штраф». Охранник, бледный рыхлый Носферату с синяками под глазами, поставил печать на запястье.

Через помещение с грубыми деревянными столами, увеличенными картинками из комиксов и американскими флагами в полумраке тянулась взлетная полоса широкой и обшарпанной барной стойки. На ней танцевало несколько девушек. За стойкой царила пышногрудая блондинка с выбритыми висками и коком, в наколках, чулках и черном кожаном корсете, открывавшем сзади полные и белые купола Этьена Булле.

Возле стойки толпились, задирая головы, посетители, в основном мужского пола. Куприянов пробился к бармену и заказал двойной виски.

Прямо над ним возникла одна из танцующих – с волнистыми распущенными волосами, в легком коротком шифоновом платье с рисунком из виноградных листьев. В отличие от других, передвигавшихся по стойке в мягкой обуви, она была на лабутенах. Упругие напряженные гладкие икры так и просились на ладонь.

Перехватив взгляд Куприянова, девушка улыбнулась сверху и, бесстыже расставив ноги, присела в танце.

– Добрый вечер.

Потом прошлась по стойке, оглядывая копошащихся внизу. Этого было достаточно, чтобы погрузить Куприянова в транс.

Две другие танцовщицы только бросали вызов своему смущению – вялые, не попадавшие в ритм, они оттеняли блеск звезды, сиявшей все ярче с каждым глотком куприяновского виски. Быстрые хищные движения, бесстрашные выпады – она полностью владела стойкой.

– Выпить не хочешь? – осмелился крикнуть вверх дизайнер.

– Чего?

– Я спрашиваю, выпить не хочешь?

Девушка грациозно обняла его за шею и легкая, как пушинка, у всех на глазах соскользнула в его объятия.

– Где ты так научилась? – спросил наш герой, ставя ее на пол.

От нее пахло чем-то банально-клубничным. Выражение лица немного капризное, как бы скованное гримасой высокомерия, словно она знала, что красива, и «умела это подать». Волосы мелированные, подкрученные снизу. Правильные черты лица. Губки полные, но не уточкой. Хотя ботекс, наверно, присутствует. На вид лет двадцати пяти. Куприянов подумал, что при определенном освещении и работе над имиджем ее легко можно было бы сделать топ-моделью. Например, как бы она выглядела с прямыми черными волосами, в строгой школьной форме, стоящей на коленях перед алтарем готического храма?

Не ответив, девушка обратилась к хозяйке за барной стойкой:

– «Лонг-Айленд»…

– Я угощаю, – шепнул Куприянов.

Нежно взглянув на него, она вдруг рассмеялась.

– Что? – спросил дизайнер, уткнувшись глазами в бесконечный ряд нечеловечески белых зубов.

– Ничего, извини. У тебя вид просто такой…

– Какой?

– Не знаю…

Длинными как, у ящерицы, пальцами схватила пол-литровый холодный стакан и, развернувшись спиной к стойке, уперлась в нее локтями.

– Сергей, – сказал Куприянов.

У нее была маленькую грудь с пробившими обтягивающее платье сосками.

– Маша.

Внимательно разглядывая, как он рассматривает ее, она поймала трубочку вначале языком, а потом губами.

– Чем занимаешься?

– Я дизайнер.

– О-о-о, круто, – она усмехнулась. – А я рисую, как курица лапой. Думала, на курсы записаться. Учим рисовать за один день. Знаешь?

– Зато ты танцуешь неплохо.

Она махнула рукой.

– Да ладно…

– И загар у тебя красивый, – сказал Сергей, сглотнув.

– Это в Крыму.

– Сейчас там такое солнце?

– Ага, уже загорают вовсю. Особенно на нудистском пляже.

– Серьезно?

И тут Маша немного отвела бретельку платья.

– Видишь белый след?

– Нет.

– Ну вот.

Куприянов кивнул. Пару секунд смаковал виски, пытаясь придумать план действий. Все как-то сразу перемешалось в голове.

– Всегда на нудистском пляже загораешь?

– Всегда.

– Почему?

– По кочану.

Какой-то иностранец в голубой рубашке, похотливо подслушивавший их разговор, почувствовал слабину и поднял пиво, чокаясь с ней. Она ответила ему в той же манящей манере, собирая губы вокруг трубочки.

– Что, от трусов то-тоже следов нет? – наконец выдохнул дизайнер.

Маша среагировала слишком предсказуемо и поэтому совсем ирреально.

– Хочешь посмотреть?

Решительно поставила «Лонг-Айленд», взяла дизайнера за руку и, ни слова не говоря, повела через зал. Не задумавшись, открыла дверь в кабинку мужского туалета, потом сама заперла ее на щеколду изнутри и стянула с себя платье, под которым оказалось маленькое жилистое тело спортсменки, а на лобке – только узкая вертикальная полоска.

– Ну что?

– Ну да.

– Что да?

– То есть нет. Белых следов нет, – констатировал Куприянов.

Маша усмехнулась и крепко взяла его за член.

– Молодец. Возьмешь меня сзади?

У нее была крепкая маленькая задница с прохладной и тонкой, чуть липкой, как будто каучуковой, кожей, и кричала она, совсем не стесняясь.

– Глубже, ударь, глубже…

Его хватило секунд на десять.

– Подожди, – сказала она.

Успела опуститься на колени и взять в рот. Он все еще пытался справиться с ремнем, когда Маша, накинув платье, чмокнула его в губы.

– Вкусно, но быстро.

Когда она вышла, он некоторое время мочил шею холодной водой. Потом долго всматривался в свое отражение. Раньше ему нравилось это лицо. Утомленное и мужественное, оно хорошо смотрелось бы на крупном плане в каком-нибудь вестерне Серджио Леоне. А сейчас в декорациях мужского туалета, при жестком верхнем свете, лицо выглядело, как из современного боевика.

Такой психологический момент – герой приходит в себя, покачиваясь и упершись руками в раковину, всматривается в отражение, пока в ушах пульсирует кровь.

Потом Сергей вернулся к барной стойке, Маша была уже наверху и медленно извивалась под безжалостную Лили Аллен. Песня что надо: «Littlest things».

Волосы совсем закрыли ее лицо, она плавно опускала руки, покачиваясь, тонула в расплавленном одиночестве, полностью отдавая себя музыке, рассказывая собственную печальную историю. Возможно, у нее за плечами болезненное расставание, человек, о котором она не может забыть. Возможно, она ищет кого-то, кто мог бы занять его место.

Этот подонок в голубой рубашке, розовая скотина, водил по воздуху зажигалкой, как на концерте, издеваясь над искренностью и красотой танца.

Куприянов заказал еще виски. Торопиться было уже некуда. Вот так стоять и смотреть на женщину, которая только что стала твоей. Он пытался поймать ее взгляд, но она уже почти не обращала на него внимания – да и зачем, они и так чувствовали друг друга.

Мысли Сергея закружились, как ил, поднятый вверх набежавшей волной. Он задумался – о жизни, о жене, которой так и не простил, а почему? Что, собственно, такого она сделала? Просто в какой-то момент они стали раздражать друг друга, сил на то, чтобы завтракать, ужинать, ходить в кино, целоваться, больше не было. У всех оказались дела поважней. Было бы так естественно сразу расстаться, а не устраивать все эти унизительные, никому не нужные дележки.

Часов около пяти Маша, наконец, слезла. К тому моменту расплывшийся по стойке Куприянов был способен спокойно наблюдать, как его дама сердца с очередным «Лонг айлендом» в руке заигрывает с неудачником в голубой рубашке. Потом, не простившись, пошла к гардеробу.

– Ты что, уже уходишь? – Сергей настиг добычу у двери.