Читаем Поврежденный онлайн бесплатно

— Мое почтеніе, государь мой! На погребеніе тоже, вроятно, изволили пожаловать? — заговорилъ около меня дрожавшій не то отъ худо скрытой злобы, не то отъ старости и въ то же время лукаво заискивающій голосъ, и прежде, чмъ я успть отвтить на этотъ вопросъ, спрашивавшій меня сдовласый, приземистый и худощавый человчекъ тмъ же своеобразнымъ и злымъ, и заискивающимъ тономъ, продолжалъ: — Какъ же, какъ же не прибыть на торжественное погребеніе! Такую, можно сказать, особу хоронятъ!

Я сидлъ на чугунной скамь за ршетчатой оградой около моихъ родныхъ могилъ, когда ко мн подошелъ этотъ заговорившій со мной старикъ, и ни о какомъ погребеніи какой-то «особы» не думалъ вовсе.

— О чемъ и о комъ вы говорите? — сухо спросилъ я, досадуя, что даже и на кладбищ нельзя укрыться отъ докучныхъ людей. — Кого хоронятъ? Какую особу?

— Помилуйте, государь мой, что за вопросъ, что за вопросъ! — съ изумленіемъ, видимо не вря моимъ словамъ, сказалъ старикъ, подергивая костлявыми плечами, на которыхъ мшковато вислъ складками зачищенный до лоска старенькій сюртукъ. — Ужъ будто вы и не знали? Вс газеты три дня объ этомъ трубятъ. Со всхъ, такъ сказать, концовъ Россіи летятъ телеграммы и внки, отъ хладныхъ финскихъ береговъ до пламенной Колхиды!

Я зналъ, — впрочемъ, довольно смутно, — что этотъ старикъ, съ вчно припомаженными сдыми волосами, въ вчно застегнутомъ на вс пуговицы, лоснящемся отъ долгаго чищенія сюртук, былъ какимъ-то чиновникомъ въ отставк, что онъ пописывалъ когда-то въ захудалыхъ газетахъ безъ подписчиковъ и безъ сотрудниковъ какія-то не то обличительныя статейки, не то пасквили; зналъ я также, что онъ былъ «съ гвоздемъ» въ голов, отличался злою словоохотливостью, и, признаюсь, не долюбливалъ его. Встрчались мы раза три-четыре на конкахъ, на желзной дорог, на пароход. Эти встрчи, вроятно, не остались бы даже въ моей памяти, если бы разъ этотъ сдовласый, сгорбленный и дряхлый по виду старикъ не затялъ при мн въ вагон крупнаго скандала изъ-за того, что кто-то вошелъ съ закуренной сигарой въ вагонъ для некурящихъ. Въ моей памяти врзались, мелочи этой стычки именно потому, что въ этомъ старческомъ, желтомъ, какъ старый пергаментъ, лиц вдругъ вспыхнуло выраженіе дикой злобы, въ голос послышались шипящіе звуки, въ обращеніи съ нарушителю желзнодорожныхъ правилъ сказалась ехидная страсть къ обличенію, къ кляузничеству, къ представленію по начальству. Въ то же время при каждомъ слов повторялись фразы о томъ, что онъ чиновникъ, что онъ литераторъ, что онъ образованный человкъ. Сидвшій со мною рядомъ пріятель-журналистъ, окинувъ взглядомъ старика, брезгливо замтилъ мн: «А, это Андрей Федоровичъ Маремьяновъ извстный сутяга». Кончивъ скандалъ, Маремьяновъ, подошелъ къ намъ, заговорилъ съ нами, продолжая волноваться о невждахъ, о нарушителяхъ, и съ той поры считалъ своимъ долгомъ раскланиваться со мною. Чтобы прервать теперь его краснорчіе, я, пожимая плечами, сухо отвтилъ ему:

— Къ сожалнію, я все же не знаю, о комъ вы говорите. — Да все о немъ же, о Толмачев, объ Иван Сергевич Толмачев, государь мой, о персон важной, о геніи россійскомъ, объ общественномъ дятел и отц вдовъ и сиротъ, — шипящимъ тономъ пояснилъ онъ и рзко закончилъ, почти выкрикнулъ:- о злод моемъ!

Тутъ только я вспомнилъ, что дйствительно въ послдніе три дня вс газеты только и говорили что о Толмачев. Некрологи, разборы его дятельности, перечисленіе его проектовъ и благодяній, все это дало не мало хлба труженикамъ прессы. Лично я не зналъ Толмачева, не имя длъ ни на бирж, ни въ промышленности; играть роль статиста въ торжественныхъ церемоніяхъ я не имю привычки; потому и не мудрено, что я вовсе забылъ о дн его похоронъ и загнанъ былъ въ этотъ весенній, полный тепла и свта день на кладбище совершенно случайно гнетущей, подавляющей вс другія ощущенія тоской, — той тоской, отъ которой люди, страдающіе расшатанными среди столичной сутолоки нервами, иногда поканчиваютъ разомъ вс счеты съ жизнью. Я хотлъ сказать старику что-то рзкое, грубое, чтобы онъ отсталъ отъ меня, но онъ не далъ мн времени опомниться и суетливо-радостно воскликнулъ:

— Вотъ-съ, вотъ-съ внки несутъ! Шпалерами разставляютъ. Интересно-съ! Вы ужъ, государь мой, позвольте мн къ вамъ за ршеточку пройти. Могила его тутъ-съ вотъ въ двухъ шагахъ. Вотъ, видите, гд камни навалены. Склепъ выложенъ изъ камня; мавзолей потомъ воздвигнутъ. Нельзя-съ безъ мавзолея, великій человкъ! Для назиданія потомства… Такъ я къ вамъ-съ пройду, за ршеточку-съ. Все видно и слышно отсюда намъ будетъ. Какъ-то начнутъ наши витіи ораторствовать, превозносить…

Онъ, не дожидаясь моего позволенія, открылъ дверь чугунной ршетки и, крестясь, съ осторожностью ступающаго по дорогому ковру бдняка, поднялся по гранитнымъ ступенямъ на площадку съ клумбами цвтовъ, съ чугунными скамьями по бокамъ.

— Прекрасно тутъ у васъ, государь мой, цвты, скамеечки, — заговорилъ онъ, осматриваясь съ любопытствомъ. — Великая честь тому, кто чтить родителей своихх: «Чти отца твоего и матерь твою», — сказано въ заповди. По ныншнимъ нравамъ это рдкость и все больше въ забвеніе приходить…

Вокругъ насъ сталъ собираться народъ, спшившій занять мста поближе къ могил Толмачева. Одни безцеремонно взбирались на памятники чужихъ могилъ; другіе безжалостно лзли на покрытые молодой зеленью сучья деревьевъ, обламывая ихъ своею тяжестью. Кто-то, увидавъ, что Маремьяновъ забрался ко мн за ршетку, ршился послдовать его примру, но старикъ поспшно всталъ въ оборонительную позу въ дверяхъ ршетки, разставивъ широко руки и ноги.

— Нтъ-съ, нтъ-съ, господинъ, это зачмъ же! — ядовито заговорилъ онъ. — Сюда нельзя-съ, къ намъ нельзя. Наши могилки не театральные подмостки-съ, мстъ въ наемъ не отдаемъ-съ, извините-съ!

Онъ поспшно вынулъ изъ дверей ршетки снаружи ключъ и замкнулъ дверь изнутри.

— Такъ-съ лучше будетъ, государь мой, — пояснилъ онъ мн. — Здсь мста не отдаются для зрлищъ. Цвточки тоже перемнутъ и Богъ всть кто еще залзетъ осквернять святое мсто, жидъ еще какой-нибудь, прости, Господи! Толмачевъ-то и ими не брезгалъ-съ; пожалуй, цлый кагалъ жидовъ изъ іерусалимскихъ дворянъ сбжится смотрть, какъ будутъ хоронить жида изъ русскихъ мужиковъ. Хе-хе-хе!

Кругомъ насъ уже гудла толпа. Любопытные все поспшне отвоевывали себ мста поудобне; кричали знакомымъ: «сюда, сюда идите, тутъ удобно!» взбирались на могилы, все ожесточенне хватались за кресты; нкоторые пробовали подняться на гранитный фундаментъ, окружавшій мои могилы, и цплялись за ршетку и сучья деревьевъ. Маремьяновъ воевалъ:

— Нтъ, ужъ это вы оставьте, мадамъ! Вашъ Толмачевъ намъ новой ршетки не сдлаетъ и деревьевъ не выраститъ новыхъ. Вы сойдите, сойдите! Безобразій, мадамъ, здсь не полагается длать на нашихъ могилкахъ. Ступайте къ своему Толмачеву, если онъ вамъ свой человкъ.

Я конфузился и сердился въ душ на безцеремонность своего случайнаго гостя. Но онъ, видимо, былъ въ своей сфер въ роли придирающагося ко всмъ и распекающаго всхъ распорядителя. Въ его тон былъ задоръ кляузника, называющагося на скандалъ, готоваго напроситься на пощечину, чтобы имть возможность потомъ съ кмъ-нибудь судиться и кого-то засадить въ тюрьму. Люди, несшіе внки, между тмъ расположились въ вид двойныхъ шпалеръ и мой старикъ съ оживленіемъ воскликнулъ:

— Несутъ! несутъ! Въ металлическомъ гробу-съ!

Онъ быстро вытащилъ изъ задняго кармана сюртука большой, тщательно сложенный клтчатый платокъ, встряхнулъ и, разостлавъ его бережно на скамейк, всталъ на него, очевидно не желая изъ деликатности марать моей скамьи. Онъ проговорилъ мн:

— Вы позволите, государь мой? Видне будетъ!

Я не протестовалъ. Мн было все равно, что длаютъ эти праздные зваки, устраивавшіе спектакль изъ чужихъ похоронъ, что длаетъ этотъ озлобленный старикашка, сдлавшійся моимъ непрошеннымъ гостемъ. Моя тоска продолжала давить меня попрежнему. Въ воздух послышалось стройное пніе пвчихъ, длаясь все ясне и ясне; среди волнующейся толпы раздавались подчеркнуто озабоченные возгласы пристяжныхъ и лакеевъ изъ добровольцевъ всякихъ церемоній:

— Господа, посторонитесь! Мсто, мсто дайте!

Толпа, тснимая ими, колыхалась, шумя, какъ рой пчелъ.

Какія-то дамы изъ вчныхъ ассистентовъ при чужихъ колесницахъ неистово визжали:

— Ай! ай! задавили!

Этимъ нехитрымъ способомъ он, пугая окружающихъ, всегда достигали первыхъ мстъ и лучшихъ положеній на торжествахъ.

Все это была старая, знакомая исторія и даже лица казались знакомыми, имющими всегда наготов запасъ и любопытства, и восторговъ, и даже слезъ для всякихъ торжествъ, начиная съ встрчи персидскаго шаха и кончая проводами въ могилу голодавшаго всю жизнь и вчно ругаемаго знаменитаго писателя, удостоившагося въ награду за смерть торжественныхъ похоронъ.

Я сидлъ на скамь, не смотря, не слушая, раздраженный тмъ, что я случайно сдлался свидтелемъ этого похороннаго шутовства. До меня стали между тмъ долетать отрывочныя выкрикиванія ораторовъ:

— Кого мы хоронимъ? На чьей могил мы присутствуемъ?

И шипящія замчанія наклонявшагося ко мн Маремьянова.

— Первйшаго мерзавца! Крупнйшаго негодяя!

Мн было не по себ, и досадно, и смшно въ одно и то же время. Тмъ не мене, уйти, пробраться сквозь эту живую стну алчнаго до зрлищъ сброда было невозможно. Нужно было терпливо ждать конца…

— Законопатили-съ! — въ этомъ восклицаніи Маремьянова, заставившемъ меня вздрогнуть и очнуться отъ думъ, было торжество врага, видвшаго, какъ забросали могильною глиной его недруга, тогда какъ онъ самъ еще живъ и здоровъ.

Народъ уже расходился. Я тоже поднялся со скамьи.

— Подутъ-съ теперь поминать его — косточки вс перемоютъ въ наилучшемъ вид,- проговорилъ старикъ, ехидно скаля желтые зубы и сходя со скамейки, причемъ онъ снялъ съ нея свой платокъ, стряхнулъ его, сложилъ бережно въ трубочку и снова спряталъ въ задній карманъ сюртука. — Безъ этого ужъ не обойдется. Это всегда такъ, государь мой, водится. Любопытно бы послушать! Ну, да подожду, не завтра, такъ черезъ недльку и газеты другое запоютъ, тоже перемоютъ бока. Почитаемъ, почитаемъ, отчего же не почитать! Любопытно будетъ, какъ все понемногу да помаленьку выплывать на поверхность станетъ, эта грязьца-то, этотъ букетецъ-то изъ помойной ямы.

Его голосъ дрожалъ и прерывался, точно кто-то душилъ его.

— А вы его, должно-быть, отъ души ненавидли? — невольно спросилъ я разсказчика.

— Я-съ! Я-съ? — точно оторопвъ и почти захлебываясь, повторилъ старикъ, и даже румянецъ показался на его щекахъ. — Это я-то-съ?

Онъ нервно мотнулъ головой, причемъ его лицо передернулось гримасой, сильно потянулъ стоячій воротникъ рубашки, подпертый широкимъ галстукомъ, точно этотъ воротникъ теперь душилъ его, — и какъ-то особенно ршительно, почти съ отчаяніемъ сказалъ:

— Нтъ-съ, однимъ словомъ этого не выскажешь!

Казалось, въ эту минуту ему хотлось бы собрать вс ругательства міра въ одно слово и ткнуть этимъ словомъ прямо въ лицо своего врага, какъ сжатымъ кулакомъ.

Мы вышли изъ кладбищенскихъ воротъ и нсколько времени шли молча. Мой спутникъ видимо порывался нсколько разъ заговорить и тотчасъ же какъ-то безнадежно махалъ рукою. Нервное возбужденіе его дошло до послднихъ предловъ. Я понялъ, что онъ хочетъ «отвести душу» и ршился предложить ему позавтракать со мною въ ресторан. Мн было въ эту минуту все равно, куда зайти, съ кмъ зайти завтракать, мн только хотлось уже не быть одному, такъ какъ тоска, душившая меня съ утра въ этотъ весенній день, и теперь не только не уменьшалась, но росла все сильне и сильне и начинала серьезно пугать меня. Я высказалъ старику свое намреніе. Онъ обрадовался, схватилъ мою руку, сталъ ее жать.

— Я-съ вамъ тамъ, государь мой, все доложу досконально, — быстро и радостно заговорилъ онъ:- я-съ на площади готовъ бы этого негодяя ошельмовать. Я и шельмовалъ его въ газетахъ, знаете, въ разныхъ видахъ шельмовалъ. Вы, конечно, можетъ-быть, и не читаете этихъ газетъ, уличные листки-съ, а у меня и нумера хранятся. Брошюрку разъ про него выпустилъ даже, на послднія деньги-съ напечаталъ. Только разв его можно было пронять. Шкура мужицкая. Чихать онъ хотлъ на все…

Я нанялъ извозчика и прохалъ съ моимъ спутникомъ въ одинъ изъ ресторановъ, гд мы заняли отдльный кабинетъ. Я прислъ къ столу и закурилъ папиросу, заказавъ завтракъ. Маремьяновъ не слъ, а сталъ ходить по комнат, торопливо приглаживая волоса на вискахъ, поправляя галстукъ на ше, волнуясь и видимо не зная, съ чего начать разсказъ. Воспоминанія, казалось, подавляли его.

— Вы меня простите, государь мой, что я начну ab ovo.- наконецъ началъ онъ неловко и почти робко: — и, можетъ-быть, нескладно изложу все. Писать-съ дловыя бумаги я мастеръ, въ семинаріи и академіи недаромъ я учился, а разсказывать о своемъ прошломъ, сегодня-съ разсказывать, когда вотъ тутъ, въ голов-то, какъ въ котл, все кипитъ и бурлитъ, и когда знаешь, что онъ-то, подлецъ-то, лежитъ себ и ухомъ не поведетъ, признаюсь откровенно, очень не легко-съ, даже, можно сказать, мучительно-съ! Я, изволите-съ видть, изъ духовнаго сословія происхожу, въ бурс былъ, въ академіи былъ. Нужно бы было попомъ сдлаться, путь къ тому велъ. Но судьба играетъ людьми: предполагаютъ одно — длается другое. Угораздило меня влюбиться въ двушку изъ другого сословія, въ барышню, въ бутонъ, такъ сказать, нераспустившійся, въ дочь чиновника, и ради нея пошелъ я самъ служить не по духовной части. Она, изволите видть, не желала, чтобы я попомъ былъ, ну, и не пошелъ а въ попы. Это фактъ.

Онъ вздохнулъ, качая головой.