Читаем Повести онлайн бесплатно

...Если долго дышать на стекло, разрисованное за ночь морозом, да потом еще скрести это место ногтем, тогда в занавеске изо льда появится маленькая дырочка-глазок. И потом через этот глазок можно увидеть кусок двора, засыпанного снегом по самый плетень, покосившуюся, сорванную с верхнего навеса половину ворот. Другую половину Мишка с дедушкой повалили и порубили на дрова еще на прошлой неделе. А вот эта, вторая, никак не поддавалась. Дедушка сам ворота делал и сам навешивал их, потому они такие крепкие. Когда дедушка был молодым, работал в кузнице и был намного сильнее ворот, а теперь ворота сильнее... Мало силы осталось у дедушки, потому что он уже старый, а сам Мишка еще не успел набрать силу... Даже последнюю, наверное, растерял с тех пор, когда началась война...

А когда же она началась? Ведь, кажется, совсем недавно у них в школе был утренник, и Мишке на нем подарили книгу с надписью — «За отличную учебу и примерное поведение». Мишка почти не расставался с книгой, на обложке которой молодой, лихой кавалерист несся в атаку, размахивая шашкой; он открывал первую страницу, любуясь своими именем и фамилией, выведенными красивым почерком.

А потом началось это. Страшное. То, чего еще никогда не было в Мишкиной жизни. Кругом только и слышалось: «Война, война, война!» Казалось, взрослые забыли все другие слова. Теперь Мишка целыми днями не видел отца с матерью. Когда они уходили, когда приходили, он не знал, не видел, не слышал. Может, они вообще не приходили и не уходили, а так и оставались там, где были: в поле, на ферме, в конюшне или правлении колхоза.

А однажды Мишка столкнулся с матерью, обрадовался, уткнулся ей лицом в грудь.

Мать взлохматила Мишке волосы, поцеловала в голову, прошептала так тихо, что Мишка скорее почувствовал, чем услышал ее слова:

— Ты уж, родной, не серчай на нас... Прости нас с отцом! Сам видишь, что делается на белом свете-то... Кругом горе какое! Война идет к нам — подумать только! И про тебя мы забыли совсем. ...Да нет, сыночек, не забыли! Хоть отец, хоть я ночью возле твоей постели постоим минуту-другую — и то легче становится... А фашист недалеко уже... Слышишь, как громыхает?

И Мишка совсем ясно услышал накатывающийся издали глухой, непрерывный гром, какой всегда бывает, когда из-за леса к селу незаметно подкрадывается гроза. Только раньше грома и молнии не боялись, и все старые люди говорили, что это Илья-пророк в золоченой колеснице катается по небу, а теперь даже мама со страхом смотрит в ту сторону, где непрестанно гремит, и другие тоже смотрят туда со страхом, переглядываются, вздыхают тяжело.

Мишка сразу же помчался домой, сложил в старенький клеенчатый портфель новые учебники, уже выданные в школе, в самую середину затолкал подаренную ему книгу и спрятал свое богатство в известный только ему тайник — между досками полатей и стеной.

А назавтра, на самой заре, когда только-только коров на луг выгоняют, мать разбудила Мишку. Может, не разбудила, может, Мишка сам проснулся, почувствовав теплое мамино дыхание.

— Мишенька, сыночек, вставай, родной, уходить будем, — шептала мать, словно боялась, что еще кто-то услышит, хотя в хате никого, кроме нее и Мишки не было. — Ферму ева-ку-и-ро-вать будем, — с трудом произнесла мать незнакомое Мишке, да и ей самой, наверное, слово. — Ты со мной пойдешь... Отец нас потом догонит... Мы-то со стадом далеко не успеем уйти... Ты в помощниках при мне останешься...

Все это Мишка хорошо помнит, будто только вчера мать стояла возле его постели и сквозь слезы вышептывала горькие слова. И еще Мишка помнит горы разноцветных узлов на скрипящих повозках, серую завесу пыли, закрывшую от него родное село. И рядом — мамины глаза, боль и тоску в которых не могли спрятать совсем не просыхающие слезы. Чтобы не видеть эти глаза, Мишка нарочно отстал и пошел рядом с маминой напарницей по ферме — тетей Ксеней. Раньше там, где была тетя Ксеня, — всегда смех стоял такой — на другом конце села слышно. Даже самых невеселых могла развеселить тетя Ксеня. А теперь она шла грустная или сердитая, не поймешь. Но хоть не плачет — и то ладно, только все время оборачивается назад...

Мишка тоже оборачивался назад чуть ли не на каждом шагу, ожидая, что вот-вот из-за стены пыли вынырнет отец на своем любимце — сером в яблоках иноходце Порохе — единственной лошади во всей колхозной конюшне, на которую отец не разрешал Мишке садиться.

— Горяч конь, не по тебе еще такой рысак! — говорил он сыну, и тот ничего не мог возразить в ответ: далеко не каждому взрослому было под силу оседлать Пороха. — Я посажу тебя на него.

Мишка улыбался и согласно кивал головой: это же говорил не только отец, но еще и старший конюх в колхозе. Уж кому-кому, как не ему и знать лошадей!

Позади и вправду послышался быстро приближающийся перестук копыт, и мимо Мишки, чуть не столкнув его в придорожную канаву потемневшим от пота боком, промчался Порох. «Неужто скинул отца?» — мелькнула у Мишки и тут же спряталась тревожная мысль: на жеребце не было седла, да потом отца не могли сбросить даже самые норовистые стригуны, которых впервые оседлывали для объездки.

Обогнав стадо, Порох картинно остановился, взбрыкнув задом, призывно заржал и, услышав ответное ржание, крупной рысью пустился назад к селу. Мишка с завистью смотрел вслед жеребцу и вдруг протяжно охнул, с трудом подавляя желание опуститься в жирную, придорожную пыль; старенький клеенчатый портфель с учебниками и книгой-подарком в спешке недолгих сборов так и остался лежать в тайнике.

— Скажите маме, что я свои вещи забыл в хате... Портфель... С книжками... — уже на бегу бросил Мишка тете Ксене. — Я только возьму портфель — сразу назад! Мигом догоню!

Тетя Ксеня, кажется, и на этот раз промолчала, только чуть повернула к Мишке почему-то вытянувшееся лицо. А Мишка не знал еще, что догонять стадо ему не придется, что назад, к маме дороги ему не будет.

Едва Мишка забежал за околицу, как сердце тревожно резанула непривычная, страшная тишина на деревенских улицах. Нигде — никого, ни голоса, ни стука. «Может, отец дома?» — Мишка помчался к дому. Ворота открыты, дверь в избу подперта жердиной. Забежал в кухню, кошкой метнулся на полати. Засунул руку в тайник и облегченно вздохнул, почувствовав под пальцами липкую прохладу клеенки. Прыгая через несколько ступенек, Мишка выскочил во двор.

С испуганным кудахтаньем в разные стороны разлетелись куры. И лишь только петух, сделав несколько настороженных шагов в сторону, остановился, вскинув голову, сердито покрикивая и потряхивая ярко-красными сережками. Потом деловито закружился на месте, царапая землю крылом и не отрывая сердитого взгляда от мальчика.

Мишка совсем на немного остановился около взъерошенного, нахохлившегося, изготовившегося к бою петуха, с которым у него были старые счеты, и тут же, взмахнув портфелем, помчался дальше. В другое время он ни за что на свете не оставил бы поле боя за огненно-красным драчуном Петькой, но сейчас ему было не до того, да и вообще некогда.

Улицы были по-прежнему пустынны. Скользнув взглядом по окнам притихших, затаившихся домов, Мишка только хотел броситься вдогонку за матерью, как вдруг, с другой стороны села, от кладбища, послышался громкий стук, будто кто-то бежал, ведя палкой по решетчатому заборчику. Только на этот раз стук был намного сильнее. «Кто это стучит там?» — в недоумении застыл Мишка. И сразу все понял, услышав совсем близко, прямо над головой, легкое посвистывание. Такого свиста раньше ему никогда не приходилось слышать, но леденящий холодок страха, больно уколовший под ложечкой, подсказал, что так свистеть могут только пули. Значит, война пришла и в Мишкину деревню...

Больше Мишка не успел ни о чем подумать. Он неотрывно смотрел в конец улицы, откуда бешеным галопом приближался всадник. И коня, и сидящего на нем человека Мишка узнал сразу и даже не удивился, что недавно Порох чуть не сбил его с ног далеко за селом, а сейчас мчит по селу, и на нем, без седла, крепко сжав ногами бока коня, сидит, словно влитый, отец. Около Мишки отец так сильно рванул поводья, что жеребец даже присел на задние ноги, стегнув всадника по лицу иссиня-черной гривой.

Легко спрыгнув на мягкую землю, отец, не выпуская поводьев из руки, другой схватил Мишку за плечо.

— Ты почему здесь? — что есть силы закричал он, будто Мишка стоял не рядом с ним, уткнувшись лицом в его горячую, мокрую рубаху, а был на другом конце села, откуда, злорадно посвистывая, летели и летели невидимые пули.

— Почему ты здесь, спрашиваю? Почему не с матерью? — снова заорал отец.

Теперь полуоглохший Мишка разбирал только некоторые слова из тех, что продолжал выкрикивать отец.

— Фашистский десант... Дядю Николая убили... Скачи к бабушке в Ягодное... Не оглядываясь... Дорога только туда осталась... Через лес... Всюду фашисты... Скачи галопом...

Потом Мишка почувствовал, как сильная рука схватила его за ногу у щиколотки, он подпрыгнул и вмиг оказался на спине коня. Отцовское лицо было совсем рядом. Обнимая за шею Пороха, Мишка повернулся к отцу. Ему очень хотелось, чтобы он поцеловал его на прощанье или хотя бы прижался давно небритой и, значит, колючей щекой. Но отец, сунув Мишке в руки поводья, опять что-то крикнул и с силой шлепнул жеребца по распаренному крупу. Порох как-то совсем по-человечьи охнул от незаслуженной обиды, всхрапнул, вскинулся на дыбы, так что Мишка чуть не сполз с его гладкой, бархатистой спины, и, забыв про иноходь, наметом понесся по деревенской улице.

Теперь Мишка не слышал ни дробного перестука за околицей, возле кладбища, ни отца, что-то кричавшего ему вслед, ни заливистого лая мчавшейся рядом огромной рыжей собаки. В ушах свистел ветер, в такт конскому топоту отсчитывало удары сердце, в груди вспыхнула дикая радость — наконец-то он скачет на Порохе! Вспыхнула и тут же погасла, как спичка на ветру: отец сам посадил его на самого быстрого и злого жеребца только потому, что в деревню ворвалась война...

И перед мальчиком, во всей своей страшной безысходности встал вопрос: что же теперь будет? В кино и то война очень страшная... Сколько раз в клубе показывали «Чапаева», столько раз и ходил туда Мишка, тая надежду, как и другие ребята, что вот-вот выплывет Чапай... Не мог же он погибнуть — такой смелый и сильный, когда до берега оставалось совсем мало! Да, война очень страшная! Только пришла к ним в деревню, и уже дядю Николая убили... И мама осталась одна... Как же она будет жить без отца и Мишки? Ведь она без них сроду не оставалась даже на один день!..

В лесу было тихо. Только мягко шлепали по влажной земле копыта жеребца, да в зелени деревьев то ли ссорились, то ли резвились юркие мухоловки. Не чувствуя поводьев, Порох несколько раз останавливался, поворачивал к Мишке голову и, косясь умным глазом, тихонько пофыркивал, словно спрашивал: «И чего это мы отправились в такую даль, когда наш дом совсем в другом месте? Может, повернем обратно?»

Мишка тихонько похлопывал коня по упругой, налитой силой шее, трогал бока каблуками новых, надетых в дальнюю дорогу ботинок, и Порох, недовольно дергая головой, раскачиваясь, продолжал бежать дальше. Когда жеребец останавливался, Мишка совершенно отчетливо слышал, как с той стороны, где осталось родное село, доносились глухие раскаты грома, и сердце мальчика больно сжималось.

Казалось, дороге через лес конца не будет, и Мишка даже растерялся немного, когда перед ним вдруг открылась огромная, залитая солнцем поляна с разбросанными по ней ярко-белыми домиками под соломенными крышами. Это и были Ягодные выселки, где жили мамины родители, Мишкины дедушка и бабушка.

Порох остановился, как вкопанный, и ни в какую не хотел идти дальше, как Мишка ни погонял и ни упрашивал его. Вконец потеряв терпение, Мишка гикнул, с силой ударив коня каблуками. Порох взвился на дыбы, барабаня по воздуху передними копытами, и Мишка, не удержавшись, сполз по крупу коня на землю. Порох легко отпрыгнул в сторону, не задев мальчика, прощально заржал и, сначала медленно, а потом все быстрее, широкой, размашистой рысью побежал по лесной дороге назад.

Бабушка, увидев у калитки внучонка, выронила из рук миску с кормом для кур и, путаясь в длинной юбке, заспешила к нему, приговаривая:

— Ой, Мишенька! Ой, внучонок мой родненький! Беда-то какая! Ой, какое лихое горе свалилось на нас! — она прижала Мишкину голову к фартуку, пахнущему только что выпеченным хлебом, парным молоком и фруктовым взваром, который Мишка очень любил. Мишка слушал горькие причитания бабушки, чувствовал, как содрогается ее сухонькое тело, и мальчику стоило большого труда самому сдержать так и рвущиеся наружу рыдания. Выручил дедушка, вышедший на плач и причитания. Он тихонько, но твердо отвел от Мишки бабушкины руки, обнял внука за плечи и повел в избу.

— Ты бы, мать, дала внучонку умыться, накормила, напоила, а то сразу в слезы... Слезы — они штука нехитрая... Пошли-ка домой, пошли-ка, мать, посидим за столом... Внучонка послушаем... А во дворе-то, стояком, какой-такой разговор получиться может?

Выслушав сбивчивый Мишкин рассказ, дедушка сердито засопел и стал старательно сворачивать цигарку. Бабушка сидела за столом, подперев рукой щеку, непрестанно вытирая кончиком платка слезы.

— Так ты, внучек, говоришь, Галя недалеко успела скотину угнать? — наконец, прервал дедушка тяжелое молчание.

— Какая Галя? — не понял сначала Мишка и тут же спохватился: ведь Галей звали его маму!

Так началась для Мишки новая жизнь на недалекой, но все равно чужбине. Хотя разве можно назвать жизнью эти одинаковые, похожие один на другой, как цыплята от одной клушки, дни? Ребят в Ягодном вообще мало, а теперь за весь день ни одного не увидишь. Кто не ушел в лес, сидят дома, за ворота глаз не показывают. Да если бы они и показывались, Мишка все равно бы их не увидел: его самого бабушка ни на шаг за калитку не пускает.