Читаем Повести онлайн бесплатно

Мне 14 лет. Я ношу матросский бушлат с погонами, на которых золотом горят буквы «Ф», и бескозырку с полосатой гвардейской ленточкой.

В 1941 году я приехал в Севастополь из Решмы. Мама отпустила меня к отцу на каникулы. Отец мой, Фаддей Забегалов, был комендором, и его батарея стояла на Малаховой кургане. Только я приехал в Севастополь, как началась война. Я жил с отцом в землянке и, когда налетали фрицы, подносил снаряды на батарее. Однажды отец сбил немецкий самолёт. Ему за это орден дали. Адмирал приезжал на батарею и сам отца наградил. А потом отца зимой убило. Мороз стоял. Сто самолётов налетело. Гудело, ух! Я подавал снаряды. Что было — рассказать нельзя. Дым, гарь, а как рассеялось, лежал отец, неживой. Я к нему. «Папа, папа!» Он не дышал, они его в упор убили…

Меня забрал с батареи капитан-лейтенант Ковалёв, командир эсминца «Серьёзный». Он обмундировал меня по всё флотское, и я стал матросом. Наш корабль два раза ходил на Кавказ, возил раненых и прорывался обратно в Севастополь. И за нами гонялись бомбардировщики и подводные лодки. «Серьёзный» ходил и к румынским берегам. Один раз, когда убило у нас комендора, я сам стрелял из орудия по румынскому порту Констанце. И меня наградили медалью «За отвагу» и медалью «За оборону Севастополя».

А потом был морской бой, и меня осколком ранило в ногу. Когда эсминец пришёл в порт Н., меня отнесли в госпиталь. Порт Н. и город были совсем разрушены бомбёжкой и немецкими снарядами и вместо домов на улицах стояли мрачные развалины. И только госпиталь ещё был похож на жильё, он помещался в наскоро отремонтированной школе.

Целых два месяца я провалялся на койке и сёстры ухаживали за мною, ну, прямо как за контр-адмиралом. И еда была вкусная, хотя и очень несытная — яйца, молоко, куриный бульон и рисовая каша.

Лежать было скучно, хотя сёстры и приносили мне в палату разные книжки. Я всё время посматривал в окно. За голыми деревьями бушевало море, и я всё ждал, что вот-вот войдёт в бухту наш «Серьёзный». Но он не заходил.

И вот однажды дежурная сестра принесла мне пакет. В большом сером конверте было письмо от моего командира.

«Иван, — писал он, — «Серьёзный» встаёт на ремонт, а ты, если малость окреп, поезжай-ка отдохнуть в свою Решму. Тем более, что я получил письмо от твоей мамы. Она пишет, что болеет и просит, чтобы ты её навестил. Посылаю тебе отпускной билет и проездные документы, а аттестат ты получишь сам в госпитале. Побудешь месяц на родине, как раз и мы покончим с ремонтом, и снова пойдёшь с нами в море. А я уже позаботился о твоей дальнейшей судьбе: послал в Тбилиси запрос, не примут ли тебя в Нахимовское училище. Думаю, что возьмут: ты ведь сам парень заслуженный и отец твой — Фаддей Забегалов — герой Севастополя. Надо тебе, брат, начать по-серьёзному учиться. Пожелаю тебе всех благ и счастливой дороги. Вся команда «Серьёзного» шлёт тебе самый горячий черноморский привет. Поправляйся, не забывай нас. Командир «Серьёзного» — капитан-лейтенант Ковалёв. 16 января 1944 года».

Врачи ещё раз осмотрели мою ногу и решили, что пора, наконец, выписать меня из госпиталя. И они тоже сказали, что мне полезно будет поехать отдохнуть в Решму.

В тот день, когда я сдал, наконец, госпитальный халат и получил взамен свой бушлат и бескозырку, в море бушевал шторм не меньше, чем в одиннадцать баллов. Норд-ост кружил по улице колючие снежинки. Может быть, когда-то это и была весёлая улица. Но теперь повсюду стояли лишь обгорелые стены, а в скверике все деревья расщепились на куски, и у мраморного мальчишки с крылышками за спиной были отшиблены нос и руки. Немудрено: город сто раз бомбили и пятьдесят раз били по нему из пушек. А потом в нём стояли немцы и наши их выгоняли силой. Где уж тут было чему-нибудь сохраниться.

Я думал, что не встречу ли где знакомого, но где там! Редко-редко попадались прохожие. В управлении порта дежурный сказал, что сегодня отправить меня он не может. В такой шторм ни один катер не выйдет из бухты, а автотранспорт не переберётся через перевалы. Мне дня два придётся тут переждать. Я могу пойти на Чёрный мыс к морской пехоте. У них там тёплые кубрики в уцелевших дачах, и они меня накормят.

Дежурный рассказал подробно, как мне найти пехотинцев, и я вышел из портовых ворот.

Море совсем взбесилось и лезло на берег с рёвом и шумом. Всё вокруг стонало и выло. В три часа дня я едва различал дорогу. Не встретив ни одной живой души, я добрался до перекрёстка. Я шёл пять минут, десять и вдруг услышал, что море гудит не слева от меня, а справа. Значит, я заблудился. Ветер валил меня с ног и толкал в канаву. Вдруг вдали что-то зачернело. Ну, — подумал, — кто-то идёт. Сейчас я спрошу дорогу.

Шла женщина, закутанная в платок. Она несла на руках ребёнка. Не дойдя до меня, она вдруг свернула, оступилась и, хромая, вошла в дом.

Вот беда, упустил! Как только мог быстрее, я подбежал к дому. Это был пустой, разрушенный дом, в окнах кружился снег. Куда же она пошла? Вдруг хлопнула дверь, и женщина вышла. Слегка прихрамывая, она пошла в обратную сторону. А ребёнок? Ребёнка-то с нею больше не было!

Я хотел было её окликнуть, но она словно сквозь землю провалилась. Теперь я подошёл к подъезду и приотворил дверь. За дверью не оказалось ни пола, ни сеней. Я увидел лишь глубокую воронку, набитую снегом. А за ней чернели ямы, торчали выщербленные стены да виднелся двор с чёрными поломанными деревьями. Где же ребёнок?

И тут я вдруг увидел ребенка. Он смирнёхонько лежал под самой дверью и не шевелился.

Вот так штука, ведь он замёрзнет! Я наклонился над ребёнком, приподнял кончик одеяла. Я чуть не отскочил от удивления. В одеяле не было никакого ребёнка. Там лежал туго закрученный верёвками пакет.

Вдруг я услышал торопливые шаги. Кто-то шёл к дому. Я спрятался за выступ стены. Дверь отворилась, и вошла женщина. Это была не та женщина, которая принесла ребёнка. Та была старуха, а это — молодая, высокая, в каракулевой шапочке, вся засыпанная снегом. Она нагнулась и раньше, чем я успел опомниться, схватила «ребёнка» и вышла.

Когда я выбежал вслед за нею на улицу, женщина была уже далеко. Я поспешил за ней и ещё издали крикнул:

— Как пройти на Чёрный мыс?

Женщина остановилась.

— На Чёрный мыс? — переспросила она певучим голосом. — Да вы не в ту сторону идёте. Как раз обратно, всю улицу до конца, потом — налево.

Мне очень хотелось расспросить её, зачем она взяла чужой пакет и почему несёт его, словно ребёнка, но я не решался.

— Смотрите, не заблудитесь, — сказала женщина и, нежно прижимая свёрток, пошла дальше.

Тут что-то не так. — подумал я. — Может быть, они что-нибудь украли? А может быть…

Женщина уходила всё дальше и дальше. Не знаю почему, я продолжал бежать за нею. Снег забивался мне в глаза, тонкий лёд проваливался под ногами, и ботинки наполнились холодной водой. И вдруг женщина побежала. Раз бежит — значит, тут определённо что-нибудь нечасто. Я прибавил шагу. Женщина оглянулась, увидела меня и побежала ещё быстрее, то и дело скрываясь за деревьями. Тогда я решил во что бы то ни стало её догнать. Однажды я таким образом словил воришку в Поти, обокравшего на улице старуху, и сдал его патрулю. Я уже почти догонял женщину. Стоило мне сделать ещё шагов сто, полтораста — и я бы её поймал. Но тут вдруг дом, стоявший справа, приподнялся кверху. Дома в городах, побывавших в плену у немцев, могут взрываться даже на сотый день после их освобождения. Меня больно хватило чем-то до спине, и показалось, что норд ост подхватил меня и понёс прямо к морю, в чёрные, бушующие волны… 

Я очнулся, когда в глаза мне ударил луч света и кто-то спросил:

— Жив или нет?

Я поднялся на ноги.

— Эге, — протянул тот же голос. — Да ты старый знакомый! Забегалов с «Серьёзного»?

— Точно, Забегалов! А вы кто будете?

— Гляди.

Он повернул фонарь на себя, осветив лицо.

— Пётр Сергеич! — воскликнул я.

— Он самый.

— Товарищ капитан, — поправился я.

— Ну, ладно, пусть сегодня будет Пётр Сергеич. Эк, ведь, дом-то как разворотило!.. А ты как сюда попал?

— Шёл на Чёрный мыс ночевать. Из госпиталя выписался, а уехать не на чем…

— Тебе что, ночевать негде?

— То-то и есть, что негде.

— Ну, так идём ко мне. Итти-то можешь?

— Могу.

— Тут недалеко, рядом.

Капитан пошёл впереди, освещая фонариком и обходя рассыпанные на дороге камни. Я поплёлся за ним.

Пётр Сергеич не раз приходил к нам на корабль. Высокий, с серыми глазами, он всегда, бывало, напевал «Прощай, любимый город», шутил с матросами и офицерами. Со мною он тоже часто беседовал, и именно по его совету мой командир, товарищ Ковалёв, надумал отправить меня в Нахимовское училище. Я любил Петра Сергеича, и когда он меня однажды похвалил за что-то, я почувствовал себя на седьмом небе. Я знал, что капитан работает в таком отделе, который вылавливает всяческую погань, забравшуюся на советскую землю. Работа эта опасная. И за это я его вдвойне уважал.

Мы прошли несколько переулков, пробрались мимо проволочных заграждений и противотанковых надолб, нагромождённых посреди дороги. Наконец, подошли к разрушенному дому с сорванной крышей. Пётр Сергеич вошёл прямо в ворота. «Где же он тут живёт?» — подумал я. Он обернулся и знаком пригласил итти за собой. Мы пролезли через дыру в стене. Пётр Сергеич опять зажёг фонарик, и я увидел новенькую, недавно сколоченную деревянную лесенку, похожую на корабельный трап. Она вела куда-то вверх.

— Вот тут я и живу, — сказал Пётр Сергеич, поднимаясь по трапу. — Жилищный кризис, ничего не поделаешь.

Он вынул ключ и, повозившись у двери, отворил её.

— Входи, не стесняйся. Печку затопим, коптилку зажжём, ужинать станем. Ты, поди, голодный?

— Не-ет.

— Врёшь, знаю, что голодный.

Он зажёг коптилку, сделанную из пустой снарядной гильзы. Комната была большая и почти пустая. Посредине стоял стол, у стены — койка. В углу висело несколько шинелей и гимнастёрок Петра Сергеича и его штатский костюм. Всюду лежали книги — на столе, нра подоконниках, на полу, на койке.

— Удивляешься? — спросил Пётр Сергеич. — Я, брат, книги люблю. По всем дворам собирал. Есть хорошие.

Он снял шинель и аккуратно повесил её на гвоздик. Потом опустился на корточки перед печкой.

— Печка у меня, брат, с утра заряжена. Придёшь домой, чирк — и горит…

И действительно, в печке сразу запылал огонь.

— Садись, грейся.

Он подошёл к столу и, вынув перочинный нож, принялся открывать консервы. Нарезал хлеб, достал банку с маслом, пододвинул стул.

— Ну, орёл, ешь.

Он сел напротив и, улыбаясь, смотрел, как я ем. Потом подошёл к печке, поворошил кочергой дрова и снова сел за стол.

— Сыт?

— Сыт, — сказал я.

— Ну, теперь рассказывай.

Пока я говорил, он курил свою трубку. Я рассказал про операцию, про лечение, про то, как меня, наконец, выписали и сказали, что я хромать не буду. Когда я дошёл до сегодняшней истории с женщинами и «ребёнком», Пётр Сергеич насторожился.

— Эх, парень! Чего же ты раныпе-то молчал?

— Да это вовсе и не ребёнок был. Просто пакет, но тяжёлый…

— Вот это-то и плохо, что пакет. Голова! — раздражённо сказал Пётр Сергеич, подходя к стене и снимая с гвоздика шинель.

— Наверное, украли где-нибудь…

— Какой там — украли! Хуже. Ну, словом, вот что. Я ночевать, наверное, не приду. Располагайся тут, отдыхай. Печку вовремя закрой, смотри, не угори. На моей койке спи. Да запрись на ключ — и помни: скворечник мой во всём доме единственный, больше никто здесь не живёт. А город, ты сам понимаешь, был под немцами, нечисть всякая в щели могла забиться. Никого не впускай, никому не отвечай, ко мне ходить в гости некому, а сам приду — так постучу вот так… — И он постучал пальцами по столу. — Спокойной ночи!

Капитан вышел. Я повернул ключ в замке два раза. Потом принялся рассматривать книги. Тут были и Толстой, и Чехов, и Пушкин, и «Нива» за 1893 год, и Джек Лондон. Были ещё Станюкович, Киплинг и даже Конан-Дойль с его «Шерлоком Холмсом»! Помешав в печке головешки, я пододвинул к ней низенькую скамеечку и принялся читать приключения Шерлока Холмса. Это был рассказ «Пёстрая лента», о змее, которую преступники впускали в комнату через вентилятор. Змея спускалась по шнурку на кровать и жалила человека, от которого хотели избавиться.

Я очень устал за день и не заметил, как заснул с книгой в руках.

Проснулся я внезапно, словно что-то толкнуло меня в спину. В комнате было темно — в коптилке выгорел весь керосин, огонь в печке потух. Спичек у меня не было, и я не знал, есть ли где спички у Петра Сергеича. Размышляя об этом, я вдруг почувствовал, что, кроме меня, в комнате кто-то есть. Я не пуглив, мне приходилось бывать во всяких переделках, но тишина тёмной комнаты иней раз страшнее воя мин и грохота снарядов. Кто мог быть в комнате, кроме меня? Дверь заперта на, ключ, Пётр Сергеич не возвращался… И тут я сообразил, что тот, другой, ещё не вошёл в комнату. Он стоял за дверью и старался всунуть ключ в замочную скважину. Я прислушился^{1}, затаив дыхание. Что делать? Петр Сергеич приказал никого не впускать, на стук не откликаться. Но если «тот» сам откроет дверь? Закричать? Никто не услышит — кругом пустые, разбитые дома.

Вдруг что-то забулькало и зашипело. В темноте мне показалось, что в комнату вползает «пёстрая лента», змея, которая сейчас меня укусит.

«Если дверь откроется, я кинусь «ему» под ноги и кубарем скачусь с лестницы», — решил я. Но она не отворялась. Вдруг что-то вспыхнуло и из-под двери в комнату вполз» ла горящая лужа. Как раз в эту минуту за окнами раздался неистовый вой сирены, отчаянно зазвонил колокол, прошумел мо» тор. Так мчится только пожарная машина, «Неужели сюда ко мне? Но как могли пожарники узнать, что начался пожар?»

Незнакомец, стуча каблуками, побежал вниз по лестнице. А пожарная машина промчалась мимо. Значит, она спешила совсем на другой пожар.