Читаем Поверженный тополь (СИ) онлайн бесплатно
Отец Василия и Михаила был молдаванином, а на Сахалинскую каторгу угодил за двойное убийство: зарезал загулявшую жену и ее ухажера, своего соседа. Когда Адриан Сырбу отработал часть срока на каторге и ушел на поселение отбывать оставшиеся несколько лет, власти выделили ему приличный земельный участок, да не за тридцать верст от Александровска, а как-нибудь поближе. За счет казны ему выдали топор, лопату, мотыгу, пару фунтов веревок, семена для посева и провизии на месяц. Дали и поросенка, но Адриан его съел, все равно кормить нечем. Землица досталась глинистая, посеянная рожь ростков не дала, но мелкая картошка и лук, капуста и морковка толщиной с палец все же уродились. Спустя год власти выделили и сожительницу из числа сосланных на каторгу преступниц - везде повезло Адриану! Женщин на Сахалине было мало, и жена доставалась не каждому. Молдаванин, недолго думая, отвел Авдотью в церковь и обвенчался. По случаю брака оба молодожена получили из казны по пятнадцати рублей, Адриану еще и корову ссудили как трудолюбивому поселенцу.
Авдотья истомилась на каторжных работах, хоть и не слишком продолжительных. Как только счастливый муж привел ее в хлипкую избенку, она зевнула во весь рот, завалилась на нетопленую печь, да так на ней и осталась. Адриан же, страстно мечтая скопить денег и вырваться с Сахалина после окончания срока, яростно обрабатывал огород. Дунька слезала с печи только по нужде и чтобы поесть, пропуская мимо ушей недовольное ворчание усталого мужа. Адриан даже бить ее пробовал, но жена пригрозила уйти к другому, и поселенец смирился. Пусть хоть такая баба будет, чем совсем никакой!
Скопить не удалось. Мечта о родных краях с тучными пастбищами, с бесконечной радугой в небе и свежей мамалыгой на обед так и осталась мечтой. Хоть бы раз детишек своих повидать, чай, повырастали уже! Дунька быстро нарожала ему еще четверых, из них выжили два сына-погодка, Василий и Михаил, а сама так и померла на печи. Когда сыновья выросли, постаревший молдаванин поделил между ними земельный участок, старательно вымеряв его шагами, да отдал одному топор, другому лопату - что осталось от казенного имущества. Больше делить было нечего. После он сразу сдал, ушел однажды из дома и умер на берегу моря, упрямо глядя на запад. Там, за горизонтом, остались недосягаемыми и долгое жаркое лето, и любимая мамалыга.
Сыновья же никуда ехать не помышляли. Непонятно, куда ехать, и, главное, зачем. Сбивчивые отцовские рассказы о землях на западе слушали, как сказки, к тому же с годами сказки становились все красочнее, и сыновья потеряли к ним интерес.
Михаилу от отца досталась черная шевелюра и черная же с синевой борода. Его зрачки, словно обмасленные, вязко катались в налитых кровью белках. Сейчас молдавские очи полыхали от бешенства, как раскаленные уголья в печи. Оставив лопату, которой он вскапывал свою часть огорода, Михаил вплотную приблизился к брату Василию и схватил его за грудки.
- Чего ты лезешь, а? Чего ты лезешь на мою землю? - ревел он. Басовитые перекаты кувыркались через штакетник и скакали по единственной улице поселка.
- Дак я это... это... - испуганно бормотал старший брат.
- Это моя земля! Твоя - вон! Вона! Вона, видишь? Ослеп, что ли? Вона где!
- Дак я...
Михаил протащил Василия по вскопанной земле и оттолкнул:
- Вона где!
- Миш, Миш, батя-то это...
- Чего батя?
- Я чего толкую-то тебе: батя-то неправильно поделил.
- Опять тебе батя поделил неправильно? Надоел ты мне, Васька, с этими разговорами. Большевики, что ли, правильно делить научили? А ну-ка сам пройди, посчитай!
- Считали ведь уже, сам видишь, что неправильно. На моей половине еще и изба с двором и сараем, а у тебя-то изба отдельно. Батя-то делил, когда мою избу не построили еще, - объяснял Василий, то и дело беспокойно отирая грязным рукавом трясущиеся губы и часто моргая.
- Ну и что с того? Не буду ничего менять, как батя порешил, так и останется. Ишь, умник какой, кусок земли догадался у меня отнять! Руки сожжешь!
Поодаль с вилами стояла жена Михаила Анна, молча слушала перепалку мужчин. Поджала бесцветные губы, брови подняла скорбными домиками. Зубов не было больше половины - муж выбил, обучая нехитрой этике супружеской жизни, оттого губы выпячивались и морщились, как у старухи.
- Дак батя-то ногами мерил, а глазами-то не смотрел, я ж тебе сразу об энтом толковал, когда избу ставили, - продолжал Василий. - И в прошлом годе опять толковал. Тебе смотри, какой участок батя выделил, на нем все растет, а у меня каменья одни. Тебя-то он больше любил, Мишка, потому что ты в него пошел, вот и землицей не обидел.
Последнее Василий высказал с застарелой детской обидой. Сам он удался в мать - волосы мышиного цвета, да кожа, красневшая на солнце и линявшая потом лоскутами. Отец звал Мишку по-своему, по-молдавски - Михай, а Василия на молдавский манер - Василику - никогда.
- Бери свои каменья и вытаскивай с огорода, а мой участок не трогай! - проревел в ответ Михаил.
- Да сколько ж можно таскать их, окаянных?! Они лезут и лезут с-под земли, чтоб им пусто было! Мишка, заберу я у тебя этот кусок! - решительно заявил Василий и двинулся вперед. - У тебя детей двое всего, дочь и то уйдет скоро, хватит вам, а у меня семеро, да умерло сколько, оттого, что кормить нечем. Совести у тебя нет, Мишка!
- Чего? - взъярился Михаил, подошел к испуганной жене, забрал вилы и бросил их в сторону брата. Вилы воткнулись у самой ноги Василия, и тот остановился, как вкопанный. Михаил продолжал грохотать:
- Вот пойду в милицию и скажу, как ты в прошлом году с коммуняками якшался, мигом в тюрягу загремишь! Вспомнишь, как с лозунгами ходил тут, и по этому огороду ходил, выкрикивал, пока начальник милиции в Александровске не заявил, что советской власти у нас нет! Года не прошло, что, забыл? Я-то помню!
Василий опасливо оглянулся, взялся за черенок черными руками, и, раскачивая вилы, завыл:
- Что ж ты делаешь, Мишка? Что ж ты делаешь? Я же твой брат родной!
- Какой ты мне родной, подлюга! Ты ж у меня землю отобрать задумал, шельма ты записная! Ты у меня попляшешь еще, родственничек нашелся! Завтра же в милицию схожу!
Василий оставил вилы, повернулся, сгорбился и побрел с огорода.
- Вот так-то лучше, - прогудел ему в спину младший. - Брат! Одно название, что брат. Только отвернись - последнее утащит.
Не в силах успокоиться, он вернулся к лопате и продолжил вскапывать огород. Жена быстренько пробежала на земельную половину деверя, выдернула вилы, и, как прежде, стала цеплять ими вскопанную землю, ворошить и вытаскивать корни, и откуда только они берутся в таком множестве в тяжелой, скупой на урожай земле?
Василий, толкуя младшему о неправильном разделе земли, был недалек от истины. Когда он женился, братья в четыре руки поставили новой семье избу по другой стороне участка, построили сарай с огороженным углом для кур и коровник. Тогда-то Василий и всполошился, когда дом с постройками занял приличную часть земельной половины. Михаил оказался несговорчивым, где сядешь, там и слезешь. Своим чередом женился и младший, братья тогда снесли ветхий отцовский домик и срубили новый. Корову Василий держал одну, а Михаил две. С размахом сдобренная навозом земля давала неплохие овощи. Новые власти от Правительства Колчака, без особого шума сменившие Советскую власть и набравшие полную силу прошлой осенью 1918 года, скот и птицу не отбирали, но изрядно потрясли население, забирая белье, назвав это мудреным словом 'реквизиция'. За белье давали деньги.
Голос жены Василия докатился до огорода раньше, чем показалась она сама.
- Ты чего удумал, а, Мишка? - крикнула Лукерья с другого конца огорода. Подобрав юбку, точно фрейлина, она пошагала прямиком к деверю. Михаил и ухом не повел и даже не остановился, когда Лукерья встала перед ним и подбоченилась.
- Ты чего удумал? Какой с него коммуняка, ты скажи? С него даже хозяин, и тот непутевый вышел!
- Твоя правда, - неохотно буркнул Михаил, взрывая лопатой землю прямо под ногами невестки. - Только и горазд, что детей строгать.
- Тебе-то что? У тебя их двое всего, и то пупок чуть не развязался! Без твоих советов обойдемся. Чего удумал, я тебя спрашиваю?
- А то и удумал, что пойду в милицию и сдам твоего дурня! - снова разозлился Михаил. - Все равно от него толку никакого.
- Брата родного! - всплеснула руками Лукерья.
- Какой он мне брат? Ворюга он! В мать пошел, чтоб ему пусто было! Пойду в милицию, да и дело с концом!
Увидев перекошенное от злобы лицо деверя, Лукерья сообразила, что дело серьезнее, чем она предполагала.
- Погубить нас хочешь? - крикнула она со страхом. - Меня без мужа с семерыми детьми оставить?
- Врешь, баба, с шестью! - ответил Михаил. - Старшего еще в марте к Колчаку в армию забрили!
- Типун тебе на язык - с шестью! Молчи, пока не сглазил, - выругалась Лукерья, встала боком и выпятила приметное пузо:
- А это что? Душегуб проклятый!
Луша убрала пузо и взмолилась:
- Мишка, ты это брось! Никакой он не коммунист! Была дурь, да вся вышла. Не до коммунизма ему, с голодухи бы не помереть. Мы уже четверых детей схоронили, сам знаешь.
- Дак радуйся, что схоронили, чем бы их кормили?
- Чему же тут радоваться? Того и гляди, ишо помрут. Слабенькие они, болеют без конца. Андрюшка помереть может, и-и-и...
Слезы поплыли по проторенным дорожкам на щеках Лукерьи, и женщина прикрыла лицо такой же черной, как у мужа, рукой. За спиной Михаила послышался подозрительный звук, тот обернулся и бросил на жену исполненный злобы взгляд. Губы у Анны дрожали, и она отвернулась, чтобы не злить мужа еще больше.
- Чтобы вас приподняло, чертовы бабы! - выругался Михаил и крикнул на невестку:
- А ну пошла домой, нечего тут!
Далее Лукерье слушать было нечего и не надо. Униженная, она повернулась и поплелась домой, все же сказав на прощанье:
- Ты в милицию не ходи, Миша, не по-людски это. Пожалей нас, мы и так...
Женщина вздохнула и ушла, унеся свои тревоги, не получившие утешения.
За день Михаил перекопал больше половины своего участка. Анну он отпустил раньше, чтобы та наварила картошки к ужину. Печь в доме растопила старшая дочь Наталья.
Брат так и не появился.
Закончив работу, Михаил отряс лопату, прочистил горло и плюнул аккуратно между своим участком и братовым. 'Забор поставлю. Давно надо было! Кто же знал?' Прошел вдоль границы и плюнул еще пару раз. Пересек свой участок и на другом конце плюнул - моё!
Михаил устало переступил порог дома, с удовольствием вбирая жаркий воздух печи, насыщенный картофельным влажным духом, и озадачился: где малОй?
- Малой где? - бросил он жене. Та в ответ развела руками, чуть слышно прошамкала беззубо: 'Не жнаю'.
- А Наталья иде? Тоже не знаешь? А чего ты знаешь, шельма? Мало тебя драл. Петька, поди, по поселку шныряет, ищет, чего б спереть. Выдеру шельмеца!
Михаил вышел из избы и увидел через забор соседа.
- Петьку моего не видал?
- Видал твоего Петьку, как же, - радостно ощерился сосед, и его широкая улыбка Михаилу шибко не понравилась.
Петька между тем поросенком визжал в милицейском участке, потому что его привязывали к скамье, силой удерживая лежащим на животе. Собственный визг не помешал десятилетнему сорванцу услышать, как в воздухе дважды свистнул в руках милиционера вымоченный в воде ивовый прут. Двое взрослых с трудом управились с брыкливым мальчишкой, прут рассек воздух и шлепнулся на голую Петькину спину. Пацан зашелся в отчаянном крике. Присутствующие недоуменно переглянулись. Прут шлепнулся на спину еще девять раз, и охрипшего отрока стали отвязывать от скамьи. Петька продолжал сопротивляться, один из взрослых потерял терпение и дал ему подзатыльник с напутствием:
- Уймись, а не то в карцер посадим. Посидишь - поумнеешь. Мало того, что вор, еще и трусливый, как баба!
Петька замолчал. Следом на скамью уложили перепуганного друга Андрюху, до сих пор не издавшего ни звука. Его тоже привязали и отшлепали розгой. Петька жадно наблюдал за экзекуцией и жестоко раскаивался - не в том, что на рынке тащил у людей из карманов, и даже не в том, что попался, а в том, что орал, как резаный, хотя батя лупил гораздо больнее, чем эти дядьки милиционеры. Чего орать было, и что он, в самом деле, как баба? Андрюха молчит вон, как воды в рот набрал, и смотрят на него даже как-то уважительно... Петька и на Андрюху обиделся, что тот проявил при наказании невиданную стойкость.
После экзекуции мальчишек отпустили.
- При Советской власти не наказывали, - осторожно пробубнил Андрюха, натянул штанишки до самых подмышек и раза два шмыгнул носом. Петька хотел похвастаться, что милиция бьет совсем не больно, не то, что батя, да вовремя вспомнил, как визжал, снова надулся на мужественного друга и напустил на себя заносчивый вид, а тонкие губы вытянулись в ниточку, да так и поехали набок.
Домой возвращался с опаской: наверняка батя уже прознал, что сынок попался, наказание может продолжиться и будет более суровым.
Так и есть, прознал! Батя ввинтил в сына пронзительный взгляд, а глаза у него вращались, значит - жди беды! Лучше б он, Петька, чесслово, в лесу заночевал!
- Задери-ка рубашку! - велел отец.
Петька медленно потянул рубашку к подбородку.
- Спиной повернись, шельмец!
Так же медленно Петька повернулся и задрал рубашку, явив худую белую спину с остро выступающими позвонками и ребрами. Поперек позвоночника розовели отчетливые полосы.
Батя презрительно фыркнул:
- И это всё? Ты когда по чужим карманам шарить перестанешь, шельмец? Руки поотламываю! Жрать сегодня не получишь!
Если на этом всё, значит, жить можно. Главное, лупить не будут. Петька тихонько вздохнул и опустил рубашку. Михаил с досадой смотрел на маленького, худого сына, больше похожего не на него, отца, а на дядю Василия, будто Васька его отец. Похож был светлыми глазами и волосами неопределенного мышиного цвета, но ходил он по-отцовски вразвалку, с несвойственной вообще никому из родни наглой кривой ухмылкой, с нахальным прищуром, а глаза так и стригли вокруг - что бы украсть? Бабка Авдотья загремела на каторгу за искусное воровство, в нее и попёр внучек! Батя дубасил его за шальные руки, тащившие все, что плохо лежит, за то, что исправно шарил по чужим огородам, разок влетело и матери Анне - за то, что сын похож на родного дядьку, а не на отца, хотя знал, что жена подолом никогда не трясла и в соседний дом тишком не бегала.
Михаил то и дело прохаживался по тесной избе и всматривался в темнеющее оконце.
- Ставни-то закрыть, батя? - спросил провинившийся сын.
- Погоди чутка, - отозвался отец.
