Читаем Поверженный ангел онлайн бесплатно

В этой книге автор рассказывает о восстании чомпи — наемных рабочих шерстоткацких мануфактур Флоренции XIV века. Чомпи не имели своего цеха и поэтому были совершенно бесправны, во всем зависели от хозяев мануфактур. В мастерских за каждым их шагом следили надсмотрщики и «чужеземный» (из другого города) чиновник, который штрафовал их за каждую малость, своей властью мог приказать выпороть любого рабочего и даже заключить его в тюрьму.

Летом 1378 года доведенные до отчаяния чомпи вместе с беднейшими ремесленниками подняли восстание. Они захватили правительственный дворец и создали новое правительство во главе с бывшим чесальщиком шерсти Микеле ди Ландо. В ответ «жирные» закрыли мастерские и организовали голодную блокаду Флоренции. Вместе с тем они постарались отколоть от чомпи их союзников, мелких ремесленников, которым посулили политические права. В конце августа «жирным» с помощью Микеле ди Ландо удалось подавить восстание чомпи, цех наемных рабочих был ликвидирован. Однако волнения среди чомпи продолжались до 1382 года, когда окончательно укрепилась власть «жирного народа». Восстание чомпи — первая попытка захвата власти предпролетариатом, и в этом его историческое значение.

В доме Николайо Альбицци царила тишина. В нем всегда было тихо, потому что хозяин дома не выносил шума. Многочисленные слуги двигались неслышно, разговаривали шепотом, и даже младенцы плакали, казалось, тише, чем в других домах.

Весенним вечером 1360 года в одной из комнат этого дома за шахматным столиком сидели два человека — отец и сын. Николайо Альбицци, крупный, плотный старик с большой, чуть откинутой назад головой и породистым выразительным лицом, казался намного значительнее и даже красивее своего сына. Алессандро, младший сын синьора Николайо, хотя и был недурен собой, в свои неполные тридцать лет уже начал лысеть, к тому же, будучи немного близоруким, постоянно щурился, что придавало его немного одутловатому лицу какое-то страдальческое выражение.

Отец и сын долго сидели молча, глядя на фигуры, разбежавшиеся по доске, то ли размышляя над ходами, то ли занятые какими-то своими мыслями.

— Я рад, что ты пришел сегодня, — тихо проговорил синьор Николайо, не поднимая глаз от доски.

— Мне захотелось тебя видеть, — также тихо, не взглянув на отца, ответил синьор Алессандро.

— Это похвальное желание, — заметил синьор Николайо, — но все равно пощады тебе не будет! — И с этими словами он двинул вперед фигурку королевы.

Синьор Алессандро хотел было сказать отцу, что этим опрометчивым ходом он открывает его фигурам прямую дорогу к своему королю, но промолчал и только чуть заметно улыбнулся.

В этот момент к креслу синьора Николайо подошел слуга и что-то прошептал ему на ухо. Выслушав его, синьор Николайо опустил веки, и слуга исчез.

— Лапо пожаловал, — помолчав, сказал синьор Николайо. — Вечно он не вовремя! Твой ход, Сандро.

Синьор Алессандро поднял было руку, но тут дверь распахнулась, и в комнату вошел мессер Лапо ди Кастильонкьо, выборный глава Гвельфской партии, человек, перед которым трепетала вся Флоренция.

— Садись, Лапо, — сказал синьор Николайо, небрежно махнув рукой в сторону кресла, стоявшего у столика.

— Здравствуй, Никколо, — проговорил мессер Кастильонкьо, кивком ответив на поклон синьора Алессандро. — Слышал новости?

Синьор Николайо и мессер Кастильонкьо были почти одногодками, их семьи, одинаково старинные и почитаемые, испокон веков дружили друг с другом и не однажды роднились. Однако с годами, старея, они все больше отдалялись друг от друга. Тому, конечно, были причины, главная из которых заключалась в том, что за последние десятилетия семья Альбицци стала самым могущественным и влиятельным кланом во Флорентийской коммуне, в то время как род Кастильонкьо и по богатству и по влиянию должен был довольствоваться (вместе со многими не менее родовитыми семьями) вторыми ролями. Правда, став во главе партии, безраздельно господствовавшей в государстве, мессер Кастильонкьо занял весьма видное положение, считался всемогущим, ибо держал в своих руках судьбу каждого флорентийца. И все же во всех мало-мальски важных делах он и шага не мог ступить, не посоветовавшись с синьором Николайо, а прямее говоря — не спросив его указаний.

— Новости? — переспросил синьор Николайо. — Если ты хочешь рассказать мне о заговоре Бартоломео Медичи, то это уже не ново.

— Вот как? — удивленно и с нескрываемым разочарованием воскликнул мессер Кастильонкьо.

— Не сердись, Лапо, — с усмешкой сказал синьор Николайо, — но, по-моему, ты плохо распоряжаешься деньгами. Я трачу меньше, но, как видишь, узнаю обо всем раньше тебя… Но ты прав, — продолжал он, после того как слуга, поставив на столик у кресла мессера Кастильонкьо его любимое вино и три золотых кубка, удалился, — этот выскочка, этот торгаш из захолустья слишком уж обнаглел. Подумать только, вместе с бандой своих дружков и прихлебателей он чуть ли не в открытую смущает цеховых людей, вдалбливает им в их дубовые башки мысль, будто они имеют столько же прав вершить дела государства, сколько и мы! Он, изволите видеть, считает противозаконными аммониции, налагаемые партией!..

— И еще имеет наглость говорить, — не без ехидства вставил мессер Кастильонкьо, — что в первую голову следует повесить тебя, а весь род Альбицци изгнать из Тосканы.

— Да, ты прав, пора его остановить, пока не дошло до бунта, — сверкнув глазами в сторону мессера Лапо, сказал синьор Николайо. — Ты ведь догадался захватить список злоумышленников, не так ли?

— Вот он, — ответил мессер Кастильонкьо, извлекая откуда-то из-под одежды свернутый в трубочку лист бумаги и передавая его синьору Николайо.

— Так, все сходится, — пробормотал тот, просмотрев первые строчки. — Дини, его давно надо было повесить. Ну, кто же тут еще? О! Смотри-ка, Сандро, наш друг и родственник! И он туда же!

Синьор Алессандро удивленно взглянул на отца.

— Твой своячок, — отвечая на его взгляд, с брезгливой улыбкой сказал Альбицци-старший.

— Дуранте Арсоли? — воскликнул синьор Алессандро. — Не может быть!

— Почему же это не может быть? — возразил синьор Николайо. — Яблоко от яблони недалеко падает. Его папаша, Ламберто Арсоли, всю свою жизнь только и делал, что мутил народ. Нет, не случайно он здесь! — Старый Николайо постучал кольцом по списку. — И пусть он будет нам хоть десять раз родственник, я первый скажу: Флоренция должна навсегда освободиться от рода Арсоли.

«И чего он так раскудахтался? — подумал синьор Алессандро, глядя на отца. — Можно подумать, что у Флоренции нет врагов опаснее, чем этот полунищий Арсоли!»

Внезапно в голове у него мелькнула новая мысль, столь неожиданная, дерзкая и вместе с тем простая, что он чуть не задохнулся от волнения. Синьор Николайо вместе с Кастильонкьо еще долго обсуждали судьбу каждого из заговорщиков, однако синьор Алессандро их больше не слушал. Наконец, просидев чуть ли не час, мессер Кастильонкьо распрощался и ушел.

— Фу, надоел! — сказал синьор Николайо, откидываясь на спинку кресла. — Вечно принесет его нелегкая, когда не надо!.. Ты не забыл, Сандро, твой ход.

— Отец, можешь ты сделать для меня одну безделицу? — спросил синьор Алессандро.

— Ну что ж, говори, — отозвался синьор Николайо, снова обращая взгляд на доску.

— Не трогай Арсоли. Пусть Кастильонкьо арестует кого-нибудь вместо него.

Синьор Николайо поднял глаза.

— Ты, верно, шутишь? — сказал он.

— Нисколько, — ответил синьор Алессандро, кажется впервые за весь вечер встречаясь с отцом взглядом. — Я даже знаю, кого надо арестовать вместо Дуранте. Чекко Форжьере. Он сиенец. Когда-то за такие же точно дела его изгнали из родного города.

— Нет, Алессандро, ты просто сошел с ума! — пробормотал синьор Николайо. — При чем тут какой-то Чекко? Он причастен к заговору?

— Не думаю. Чекко человек тихий. Но он мог участвовать в заговоре Медичи. Он сосед Арсоли, к тому же женат на его двоюродной сестре.

— Это уж слишком! — прервал сына синьор Николайо. — Значит, ты не шутя предлагаешь мне не трогать виновного и покарать невинного? Да как у тебя язык повернулся?

«Будто ты караешь одних виновных!» — пробормотал про себя синьор Алессандро.

— Подумай о своей дочери, — сказал он вслух.

— Что мне о ней думать? — раздраженно возразил синьop Николайо. — Пусть хоть завтра же возвращается в этот дом и живет, как раньше жила.

— Никогда она сюда не вернется, — сказал синьор Алессандро. — Она любит Дуранте, и, если его казнят, думаешь, она не догадается, чьих это рук дело?

— Ну, так пусть идет в монастырь или куда хочет! — почти крикнул синьор Николайо. — Если мы из-за сестер, дочерей, тетушек станем мирволить крамольникам, они перережут нас в наших собственных постелях.

— Но ведь сестра не одна, у нее сын, — упрямо продолжал синьор Алессандро. — Твой внук, отец.

— Я возьму мальчика к себе и сделаю из него истинного гвельфа, — сказал Альбицци. — Надеюсь, отец еще не успел его испортить.

— Значит, ты мне отказываешь? — тихо спросил синьор Алессандро.

— Отказываю. И чем скорее ты выбросишь эти глупости из головы, тем лучше.

Наступило молчание. Оба сидели, потупив головы, не глядя друг на друга, раздраженные и расстроенные.

— Жалко… — пробормотал наконец синьор Алессандро.

— Я понимаю тебя, Сандро, — уже гораздо мягче проговорил синьор Николайо. — Тебе жаль сестру, в этом нет ничего удивительного. В твоем возрасте это вполне естественно. Но, в то время как ты думаешь о сестре, о ее слезах, я думаю о Флоренции, о благополучии государства. В политике нет места родственным чувствам, запомни это.

«Знал бы ты, какие у меня чувства!..» — усмехнувшись про себя, подумал синьор Алессандро.

— А теперь давай-ка лучше доиграем партию — и за стол, — обычным своим тоном продолжал синьор Николайо. — Ужин небось нас заждался…

— Я проиграл, — сказал синьор Алессандро, роняя на бок своего короля, и встал с кресла.

На следующее утро синьор Алессандро встал поздно, разбитый и злой. Он сел на кровати, спустив на пол босые ноги, подпер кулаками колючие, небритые щеки и погрузился в раздумье. Как же теперь быть, как избавиться от ненавистного Чекко? Будь отец посговорчивее, завтра на рассвете все бы уже уладилось без всяких хлопот с его стороны — Чекко навсегда бы исчез, и никому не пришло бы в голову заподозрить, что он, Алессандро Альбицци, причастен к этому делу. Скажи он вчера всю правду, отец, может быть, и внял бы его просьбе, но в том-то и беда, что он никому не посмел бы назвать вслух ту единственную причину, из-за которой жаждет гибели сиенца.

Все началось незадолго до смерти Симоны. Если бы он знал наперед, что женитьба на хилой, болезненной Симоне Сеньино обернется для него столькими хлопотами и переживаниями, что привольная, веселая доселе жизнь станет унылой, как октябрьское небо, он, верно, не захотел бы богатого приданого, что принесла ему жена, и, может быть, даже посмел бы ослушаться отца. Но в то время он был как в чаду. Все было для него внове, заманчиво и виделось в радужном свете. Ко дню свадьбы отец отстроил ему дом, передал мастерскую и выделил капитал, который сразу чуть ли не удвоился благодаря приданому жены. Он вступил в цех Ланы и с головой ушел в дела мастерской — вникал во все мелочи, дрожал над каждой лирой и через год мог уже похвастаться солидной прибылью. Но если дела мастерской шли в гору, то дома у него с каждым днем становилось все тоскливее. Жена не любила его, к тому же, одолеваемая бесчисленными хворями, неделями не вставала с постели, так что, живя под одной крышей, они виделись не часто и, вместо того чтобы сближаться, все больше отдалялись друг от друга. Чтобы не видеть ее исхудавшего лица и бледной, виноватой улыбки, он все чаще стал уходить из дому, допоздна засиживался у отца или у кого-либо из его друзей, почтенных шерстяников, пировал с холостыми приятелями, а однажды на какой-то праздник даже заглянул к сестре, которую не любил с самого детства. Впрочем, дома ее никто не любил, кроме старой няньки.

Она была в семье третьей дочерью, и само появление ее на свет вызвало всеобщую досаду. Все ждали мальчика, и вдруг… Синьор Николайо не пожелал даже пойти взглянуть на новорожденную. С младенчества ощущая к себе всеобщую неприязнь, девочка росла замкнутой и угрюмой, а всем казалось, что она злая и себялюбивая. К тому же она была на редкость некрасива, и с годами этот недостаток не только не сглаживался, но, напротив, становился все заметнее. Когда подошло время выдавать ее замуж, оказалось, что нет ни одного претендента на ее руку. Год проходил за годом, а женихов не появлялось, тем более что весьма скромное приданое, выделенное ей отцом, ни в коей мере не могло заставить хотя бы одного из них забыть о ее непривлекательной внешности. Одному богу известно, сколько слез пролила она, как мучилась и страдала, каждодневно ощущая себя чужой в своей собственной семье, никому на свете не нужной дурнушкой.

Однажды в церкви, когда она горячо молилась перед изображением пресвятой девы, ее случайно увидел Дуранте Арсоли. Какая-то неземная одухотворенность, озарившая некрасивое, залитое слезами лицо девушки, чистота и искренность, светившиеся в ее широко раскрытых глазах, с мольбой обращенных к лику богоматери, благородство и удивительная женственность, которые сквозили в каждом ее движении, захватили его воображение, и он ушел из церкви с неодолимым желанием увидеть вновь это удивительное существо. Нечего и говорить, что сватовство молодого человека, привлекательного на вид и принадлежавшего к тому же к древнему роду, было более чем благосклонно принято родителями невесты. Сыграли скромную свадьбу, и счастливый Дуранте ввел молодую жену в свой старый дом на веселой и шумной Гибеллинской улице.