Читаем Поведал странник онлайн бесплатно
Поведал странник
О творчестве Юми Каэдэ, как и о ней самой, российскому читателю известно немного. Младшая современница Мурасаки Сикибу, Идзуми Сикибу, Исэ и многих других блистательных представительниц эпохи Хэйан, когда особенно ценилось умение изысканно и утонченно выразить свои переживания, Юми Каэдэ сумела душевный разлад воплотить в гармонию слов и образов. Перевод М. Похиалайнен, насколько это возможно, позволяет ощутить японский колорит и поэтические приёмы стихосложения того времени. Используемая рифма не только создаёт эмоциональный настрой восприятия, но и является альтернативным способом передачи свойственного японским стихам затейливого графического узора, что другим адекватным способом сделать невозможно. Стихи сопровождаются примечаниями переводчика.
Серия: Поэтическая библиотека
Поэзия / Средневековая классическая проза / Древневосточная литература© М. Похиалайнен, перевод, 2013
© «Время», 2013
Японское средневековье, оставив миру замечательные литературные произведения, не всегда сохраняло имена их создателей. В «Кокинвакасю» («Собрание старых и новых песен Японии», Х век) – знаменитой императорской антологии, призванной запечатлеть лучшие образцы поэзии, количество неизвестных авторов более чем в три раза превышает известных. И биографические сведения о тех, чьи творения, по словам академика Н. И. Конрада, составляют «одно из лучших звеньев в блестящем ожерелье мировой куртуазной поэзии», довольно скудные. Что касается женщин, то чаще они именовались званиями ближайших родственников мужского пола или названием провинций, где те несли государственную службу. И ближайшие родственники, и их звания, и места службы могли со временем меняться. Иногда женщина становилась известной по названию своей должности при дворе. Мурасаки Сикибу, Сэй-Сёнагон, Идзуми Сикибу, Исэ… Всё это прозвища, оставшиеся вместо имён. А сколько тех, от которых остались только строки, полные тонких чувств и глубоких переживаний?
О Юми Каэдэ известно мало, обычно её творчество принято соотносить со второй половиной XI века, то есть она была младшей современницей вышеперечисленных представительниц эпохи Хэйан (794 – 1185), подарившей миру бесценные сокровища. И, наверное, не так важно, знаком ли читатель с именем или вехами жизни поэтессы, главное, что её мастерство делает далёкую Японию и давно прошедшие века близкими нам, как тот рисунок в старинной книге, увидев который Юми Каэдэ написала:
Предлагаемые читателю стихотворения Юми Каэде написаны в жанрах «танка»[1] и «сэдока»[2].
Третий день третьей луны…[3]
Цветущей вишней
Любуешься… Бледнею,
Тебе став лишней.
А состязаться с нею
Не в силах. Не сумею.
На следующее утро после того, как человек, которого я ждала, не пришёл…
Задула фитиль.
Солнечный луч осветил
Танец пылинок.
Им любоваться нет сил —
Ночь была слишком длинной.
Глядя на Небесную реку в седьмой день седьмой луны…[4]
Как ночь холодна!
Стрекотали сороки,
Седьмая луна
Осветила дороги.
Не видно моста для нас.
Получив письмо от человека, которого любила…
Раньше подругам
Поверяла обиды.
Эту – не выдам
Ни тростинке бамбука,
Ни бумаге. Так стыдно.
От облака тень
Землю старалась обнять.
Грустила весь день.
Могу ли остаться с тем,
Который предал меня?
За тучей луна
Скрылась. Откуда она,
Хитрая сводня,
Узнала, что не нужна?
Ты не придёшь сегодня.
С каймою алой
Вчера нашла кимоно.
Пунцовой стала:
Хотя далеко ты, но
Объятья помнит оно.
По дороге в святилище Кибунэ…[5]
Поведал странник,
Подаяние приняв:
«Сердечной ране
Затянуться за три дня
Поможет померанец»[6].
Тоскуя в полдень…
Обняв за плечи,
Покинул на рассвете,
Как лёгкий ветер.
«Что мне тоску излечит?» —
Спросила. Не ответил.
На следующий день…
В смятенье таком
В полдень прочла записку
С кленовым листком[7].
До вечера далеко,
А до утра так близко.
Увидев рисунок в старинной книге…
Нарисовавший
Давно пену[8] морскую —
Кто же ты, знавший
Чувства и мысли наши,
И отчего тоскую?
Когда ты уехал в провинцию Идзуми[9]…
Нет смысла цветы
Мне жалеть ямабуки[10].
Смеркалось, и ты
Обрывал их от скуки,
Но сердце было пустым.
Смирив сердце…
В истоме сладкой
Послать я не посмела
Упрёков стрелы.
На мотылька украдкой,
Чтоб не спугнуть, смотрела.
Ветер, обрушив
Силу свою на грушу[11],
Её лепестки
Разметал равнодушно.
Не восхищаясь. С тоски.
Спросит ли ветер
Тучу, о чём хотела
Поплакать? Дела
Нет никому на свете
До моего удела.
В ответ человеку, сетовавшему, что ему никак не удаётся навестить меня из-за служебных обязанностей, которые он вынужден выполнять в ночное время[12]…
Мост между нами
Оказался непрочным.
Ох уж этот бог
Кадзураки[13]! Зря без сна
Проводила ночи я…
Когда подруга печалилась о человеке, который, покинув её на рассвете, больше не появлялся, я написала…
Понравиться всем
Даже пытаться смешно.
Удалился сей
Человек – и хорошо
Сделал[14]: не туда зашёл.
Написала, вспомнив о человеке, которого не видела с прошлой пятой луны…[15]
Взгляду от капли
Росы[16] не оторваться…
Вспомни: не так ли
Те цветы померанца[17]
Утром когда-то пахли?[18]
Шаг черепаший
Дней проходящих нечем
Ускорить… Так же
Тянется бесконечно
Время разлуки нашей.
Шестам и вёслам
Обсыхать не давая,
Шли в море Ёса[19]
Корабли. Но едва ли
Скоро высохнут слёзы.
Когда я уехала в далёкую провинцию с человеком, которому доверилась, он вступил в переписку с другой дамой…
Гнуса укусы
На миг не дают присесть.
Кожу сдираю.
Что же я делаю здесь,
В недружелюбном крае?
Написала одному человеку, но раздумала отправлять…
Мокрое платье[20]
Суши – не суши. Силы
Напрасно тратя,
Билась. Чего же ради?
Лучше бы так сносила.
Когда в струящемся от жары воздухе до меня донёсся запах опадавших пионов, написала…
В мареве плотном
Аромат мимолётный…
Крылышком тонким
Зацепилась подёнка[21]
И затихла в тенётах.
Той весной многое приводило меня в замешательство…
Кажется странным
Многое в этом мире…[22]
Давно пора нам
Проститься. Слишком рано
Раскрыл бутоны ирис…[23]
В немом протесте,
Не выдержав тяжкий груз,
Плачет со мною вместе,
Жемчуг роняя,
Нитка разорванных бус[24].
Долог путь самурая…
Укусами ос
Неразрешимый вопрос
Мучает ежечасно
Остро и больно:
Стоит ли добровольно
Становиться несчастной?
Тщетно ожидая хотя бы весточку от человека, не навещавшего меня с начала осени…
Сумрак рассветный.
Зябну. Смотрю, как в саду
Падают листья с веток,
Но в дом не иду…
К вечеру ветер окреп,
Мёрзнет сосна[25] на горе.
Поздно светает.
Горы туман окутал
Из вздохов моих и слёз[26].
Грустно без стаек
Мандариновых уток[27],
Вчера покинувших плёс.
Час быстротечен
Лилий[28], что были нежны.
После дождей затяжных
Не уберечь их…
Проклятий твоей жены
Стоит ли краткий вечер?
Холодом дышит
Полночь. Звёзды над крышей…
Больше не жду никого.
Нет половинки
Лунной. Сыплются льдинки,
Если взмахну рукавом[29].
После того, как увидела ветви вишни, подёрнутые инеем…
Как вишня дремлет,
Не смогла в слова облечь —
И лист остался белым.
Лишает время
Остроты былой и меч,
И чувства. Что поделать?
Мучась от жажды,
Пью, зачерпнув ладонью[30],
Воду морскую. Кто же
В пропасть бездонней
Неба прыгнуть однажды
Рискнул? Каждый. Я тоже.
Глядя с тоской[31] на небо, затянутое тучами до горизонта, после того как один человек сказал: «Расстанемся»…
Вряд ли печали
Моей ягода тута
Черней[32]. Будто читая
Длинную сутру,
Капли дождя стучали
Четверо долгих суток.
С тихою грустью
В небо гляжу. Сознаю:
Вслед за тобою на юг
Тянутся гуси…[33]
Направление это
Для меня под запретом[34].
Когда холодной зимой, которая, казалось, никогда не кончится, мне случилось жить неподалёку от курившегося вулкана на побережье, где поднимались огромные волны, каких я раньше не видела, и редкая неделя проходила без землетрясений, от человека, который был дорог, пришло письмо…
Рушились скалы…
Тщетно в небе искала
Просветы. Еле-еле
Тревожащим сном
Забылась под утро. Но
Ласточки прилетели.
Когда человек предложил для обретения душевного спокойствия не обращать внимания на то, что не нравится мне, и не говорить того, что ему неприятно, в ответ написала…
Закрыть руками
Уши с глазами и рот[35],
Стать безучастным камнем
В саду у ворот? —
Он в мелких трещинах весь.
Споткнулся мудрец[36] не здесь?
Скрыты в тумане
Пики гор на рассвете…
Втихомолку поплакав,
Понимание
Истинных знаков[37]
Удержала в секрете.
Блестящий глянец
Тёмно-пурпурных шелков
Кажется лучше ночью,
Когда багрянец
Теряет цвет. Как легко
Свет любви нас морочит…
Из Митиноку[39]
Листы бумаги белой
Благоухали сладко.
Так одиноко
Луна на небе тлела.
Тусклее, чем лампадка.
Пятый день кряду
Дожди. Невольно грустишь,
Слыша, как плачет ветер.
Спрятать бы надо
Веер «Летучая мышь»[40] —
Память о прошлом лете.
1 – Рикудзэн
2 – Иваки
3 – Ивасиро
4 – Этиго
5 – Ното
6 – Эттю
7 – Синано
8 – Кодзукэ
9 – Симоцукэ
10 – Хитати
11 – Кага
12 – Хида
13 – Таи
14 – Мусаси
15 – Симоса
16 – Этидзэн
17 – Мино
18 – Сагами
19 – Кадзуса
20 – Ава (Босю)
21 – Вакаса
22 – Оми
23 – Исэ
24 – Овари
25 – Микава
26 – Тоотоми
27 – Суруга
28 – Идзу
29 – Танга
30 – Тамба
31 – Ямасиро
32 – Ига
33 – Кавати
34 – Сима
35 – Тадзима
36 – Инаба
37 – Харима
38 – Сэтцу
39 – Идзуми
40 – Ямато
41 – Кии
42 – Авадзи
43 – Ава (Асю)
44 – Тоса
45 – Иё
46 – Сануки
47 – Бидзэн
48 – Мимасака
49 – Хоки
50 – Идзумо
51 – Биттю
52 – Бинго
53 – Аки
54 – Ивами
55 – Суо
56 – Нагато
57 – Будзэн
58 – Тикудзэн
59 – Тикуго
60 – Хидзэн
61 – Хиго
62 – Бунго
63 – Сацума
64 – Осуми
65 – Хюга
В Японии с древних времён сложилось особое отношение к женскому имени. Просьба назвать его – один из распространённых мотивов старинных песен, обращённых к девушке. Считалось, что, открывая имя, она совершает смелый шаг: вверяет юноше себя и свою судьбу. Так сложилось, что не только достоверность сведений о жизни поэтесс эпохи Хэйан находится под большим вопросом, но даже имена тех, чьи произведения получили мировое признание – Исэ, Митицунэ-но хаха, Акадзомэ Эмон, Идзуми Сикибу, Мурасаки Сикибу, не являются именами в прямом смысле. Звания отца или мужа, название провинции, где те несли государственную службу, иногда должность, которую занимала женщина при дворе, становились прозвищами, которыми поэтесс через тысячу лет продолжали именовать потомки. И в многочисленных поэтических антологиях, для которых произведения отбирали с особой тщательностью, сведения об авторах-женщинах скудны: дочь, жена или мать такого-то, девица из дома Исикава, унэмэ (дворцовая прислужница) из провинции Ооми… Кроме того, имена-прозвища женщины в зависимости от её семейного и социального положения могли меняться на протяжении жизни не один раз.
Доктор Каэдэ Такэси, химик, специалист в области гетерогенного катализа, проработавший не один десяток лет в США в фирме Du Pont, в конце 80-х годов прошлого века вышел на пенсию и возвратился на родину. Успешный учёный и тонкий ценитель литературы, доктор Каэдэ занялся изучением старинных рукописей. Опубликованные им тексты первоначально получили условное название «списки Каэдэ». Изучение стихов и дневниковых записей в списках позволило сделать вывод, что их автор – женщина, жившая, скорее всего, в XI веке, которую тоже стали условно называть по фамилии учёного – Каэдэ. Уже позднее возникло предположение, что её «домашнее» имя было Юми. Насколько это отвечает действительности – говорить сложно, да и не так уж важно: в японской литературе это не единственный случай, когда читатели восхищаются стихами поэтессы, чьё имя имеет к ней лишь косвенное отношение.
Не исключено, что в антологиях эпох Хэйан (794 – 1185) и Камакура (1185–1333), среди анонимных произведений или произведений, подписанных другим именем-прозвищем, есть принадлежащие той, которую мы стали называть Юми Каэдэ, хотя соотнесения стихотворений «неизвестных авторов» с конкретной личностью крайне редки, а выяснение «домашнего» имени сочинительницы возможно лишь теоретически. Такое случается, но нечасто.
Идентификация имён представляет огромную сложность (не хочется говорить, что она невозможна), ещё и потому, что к Х веку лексико-образная база классической поэзии была сформирована и её характерной чертой стала нивелировка авторской индивидуальности. Определяющим в выборе стихотворений для поэтических антологий, по словам российского востоковеда А. Долина, стало то, «
