Читаем Поцелуй мамонта онлайн бесплатно
Поцелуй мамонта
В Богом забытом Нью-Джорске живут странные людишки. Одни из них чокнуты на всю голову, другие невероятно талантливы. На всё это провинциальное человечество взирает из далёкого прошлого чудо юдное, с виду непотребное. Люди знают о нём, побаиваются, но мало кто знает как оно выглядит. То ли это злой рок, пришедший из соседней страны, то ли это милый каждому русскому языческий оберег, то ли ещё "что-то этакое". И зовут это чудо юдное Фуй-Шуем.
Фантастика / Славянское фэнтези / Историческая фантастика / Современная русская литератураУвертюра
Конец октября аж одна тысяча девятьсот восьмого года.
Сезон в этом году не удался. Дождит и дождит без передышки.
По ночам несметными полчищами роятся белые мухи.
Безоружные, несчастные, но смелые — у них только один способ борьбы: они застилают своими хрупкими телами вражескую территорию.
А с утра хиреют войска, мельчают числом; и позорно ретируют, оставляя на память о себе только мокрые намёки.
То слякоть, то замёрзшие лужицы во дворе, и за воротами. Чёрт возьми: никакого комфорта!
В день рождения Михейши, как назло, или, напротив, в его честь, началась то ли пятиминутная, но зато плотная бомбардировка, то ли салют.
То с неба посыпалась дробь прозрачных шаров.
Все шарики абсолютно одинаковые, будто перед самым обстрелом просеяны были через дуршлаг.
Отверстия военного ситечка — диаметром с треть голубиного яйца.
Град отбарабанил по крыше ледяную шифровку в стиле Морзе — считай конспиративное поздравление.
И стал крупнее.
Забухало не на шутку.
Небесный сюрприз заставил дрожать крышную жесть, загнал в хлева трясущуюся живность, и начисто, мигом — будто во дворе поработал челюстями голодный железный крот — почикал — поломал последнюю жухлую траву.
В центре двора образовалась воронка глубиной в полтора шестидесятиспичечного коробка, диаметром на все сто двадцать.
На дне воронки лежит ледяная Царь — Град — Мина размером в антоновку. Она не разорвалась.
И начался спектакль!
Действие 1
— О! Ни шиша. Вот так град, — сказал Федот Иванович, выйдя на крыльцо, — в такое — то время! Небывальщина.
Федот Иванович Полиевктов — интеллигентный человек, учитель математики и большой умница. И не матюкается по пустякам.
Поёрзал он в пальтишке, свёл каблуки, зорко глянул по сторонам.
— Мать, стайку — то прикрой, ишь, повылуплялись, будто цирк им тут. Пешком пойду… Покалечит Поньку — то мою.
Съёжился и помчал за ограду, прикрывая голову портфелем… директорского размера.
— Бывало и побойчей, — ворчнула бабка из дверной щели, — делов — то.
Стайку закрывать не торопилась: «Не разбегутся, куда им бежать — не дураки поди».
Действие 2
Михейша с остатками зевоты вышел на крыльцо и тут же обнаружил непорядок.
Не особенно долго заморачиваясь оригинальностью мысли, он воткнул «эту чёртову учёбу» в ступени.
Подобно матросу Кошке в секунду обнаружил и подобрал Царя — Град — Мину.
Чуть прицелясь, фуганул Царём под карниз.
Словно редкие зубы опрометчиво залезшей на погодный ринг Старухи — зимы и тут же поверженной изворотливым нокдауном, посыпались из неё сосульки.
Небо потемнело, и затрясся осенний воздух.
То молниеносно выпорхнула из — под кобылок и застучала, будто окостеневшими лопастями, недовольная стаищща продрогших за ночь и толком не выспавшихся тварей. То ли мыши, то ли белки — летяги, то ли без определённого места жительства чертёнята — сразу не понять.
От неожиданности переклинило Михейшу. Он вздёрнул плечи и по самую маковку вжал голову в воротник. Зажмурил от страха глаза.
Стая, между тем, расселась, кто куда, образовав вокруг Михейши пустую полянку идеально круглой конфигурации.
Чуть переведя дух, твари принялись ругаться и делиться впечатлениями:
— Тук— тук, перетук! Чирей тебе во всю морду! Съешь тебя ливийский комар! Проткни тебя английская булавка! Мешаешь дремать, хулиганище! А не пойти бы тебе в свою дрянскую школу? Глянь на часы. Вот сторож — то тебя метлой приголубит.
— Воробьи! Какие, к бесу, черти!
Михейша так славно — для себя — перевёл на хулиганский язык птичью болтовню, что мелькнула мысль о трудоустройстве звериным брехмейстером.
Там бы он, особо не напрягаясь, и лишь слегка кривя смысл, практически между делом мог зарабатывать неплохие деньжата.
— Дуры! — крикнул он, — я вас понимаю! А ну! Кыш отсюдова!
Бесполезно. Для разгона сходки требовалась пушка.
Ближайшие существа подскочили, потрепыхались бестолково в воздухе, и снова сели на те же места: «Чирик — чик — чик — чирик», что непременно обозначало: «Ругаться — ругайся, а покорми!»
Михейша, совсем по — взрослому согнув руку в локте, погрозил варежкой: «Вот вам всем!»
И на пинках, выпрыскивая слёзки из — под прогибающихся, заледенелых плёнок дворового мелкоозёрья, погнал портфель за ворота.
Действие 3
Вышла добрая к обижаемым созданиям естества смирная и сознательная Ленка.
Она не гадкий утёнок, она с рождения сделалась красавицей. Она учится в третьем классе народной школы № 1 и ходит в кружок сохранения природы.
Сыпанула из горсти чем — то заготовленным, мелким. Разглядела в рисунке китайский веер: «Нештяк картинка! Вот так чудо — пшено!» и поскакала догонять братца:
— Миха, чёрт волосатый! Стой, тетрадку забыл!
Действие 4
Сжался круг пернатых. Соскользнула с заборов и обнажённых веток прочая пегая, воробьиная накипь. Переглянулись друг с дружкой и попёрли ближе к земле их крылатые коллеги. Засуетились враги и конкуренты. Застеснялась спуститься давеча закрепившая свои брачные отношения парочка молодых коршунов.
Неужто сыты одной только любовью?
Немного не так: просто для свадебной пищи воробьи, не говоря уж про пшено, не годятся.
— Харч этот не вкуснее мышиной дырки в плинтусе, — так они рассуждают. И выглядывают с высоты дичь покрупнее.
— Чик — чирик, пчик — пчик! Ах, какие же тут разные жильцы имеются: на любую доброту! — Так, конечно, могут говорить только серые и наивные воробушки.
— Р — р–р, гав!
Встопорщились мохнатые уши. Выглянули из будки проснувшиеся по очереди Бублик и Балбес, пораззявили пасти, встряхнулись, лениво повиляли хвостами. Сделали по паре шагов. Понюхали дно плошки с ледяными остатками борща. Помацали носами смёрзшиеся в нем крест— накрест кости. Попробовали на зуб: «Не прокотит».
Глянули на шумное птичье торжище. Опять лаконично и без всякого азарта: «Гав, гав».
И снова забились внутрь, грея друг друга вздрагивающими телами: «И то, и это — не еда. Одно название».
Зябко и некрасиво кругом.
Неприветливо осенью детское учебное заведение. Зол на опаздывающих молокососов красноносый сторож.
Никто не помогает в ускорении передвижения джорским ученикам, засунутым на кулички.
1
Тем не менее, опоздания и следующее за ним чесание затылка, подглядывание в замочную скважину и доблестное стучание в прикрытую классную дверь учителями народной школы не приветствуются. Лучше и безопаснее вернуться на крыльцо, пересидеть на ступенях весь детский академический час, копаясь в ноздрях и ища в них изумруды.
Славнее переболтать с дядей Проклом о несправедливости и новостях в человечестве, чем норовить ворваться бандитом на урок и скользнуть в парту, чтобы согреть свою задницу соседской тёплой.
А вот и звонок. Михейша, пользуясь отсутствием учителя, незаметно пробрался в класс, скинул пальтецо, скользнул в парту и сделал вид, что последние сутки сидел тут, но только в ушанке — невидимке.
Сосед, вроде бы, и не заметил появления товарища, продолжая доцарапывать на обратной стороне откидной крышки коровьи рога на портрете учительши Зухры — в детстве бывалой троечницы.
— Что говорили? Какую букву терзаете? — спросил Михейша, засунув соломинку в недавно народившийся «кариес».
— Всякие, — буркнул сосед, не поворачивая головы.
Ему обидно, что он, как последний дурак, припёрся в школу чуть ли не с первыми петухами, нажравшимися бессонного порошка. А Михейше будто бы позволено всё — даже опаздывать. Такими товарищи не бывают.
А Михейша, между прочим, — владелец карманных часов со встроенным звоночком — будильником и с нарисованным на циферблате Биг — Беном.
Часы, правда, не совсем английского производства, а Михейшиного собственного — но, зато из британского картона. Так что часы весьма только приблизительно можно назвать английскими.
Но, зато Биг — Бен вышел всяко лучше настоящего. Стрелки, так вообще подлинные: они от реликтового будильника.
Завидует не только Серёга, но и весь класс.
Порой — чисто ради балдовины — одноклассники спрашивают время у Михейши.
А Михейша, поддерживая игру, выпячивает петухом грудь, важничает по — генеральски. Он выставляет вперёд ногу, выставляя условно сверкающий штиблет. Откидывает назад чёлку, подкручивает ус. Потом достаёт часы, и на минуту превращается в подслеповатого барина — генерала на пенсии в кругу слегка растрёпанных, но зато сытых и довольных крепостных, торопящихся с любимой работы домой.
— А я и так знаю весь алфавит, — говорит Михейша.
— Ну и знай себе в тряпочку.
— Зря пришёл.
— Так иди назад.
— А я Фенимора вчера…
— Нишкни, не мешай.
Ага. Звонок.
И тут же с порога к нему: «Та — а–к, наконец — то! Однако, котишко к нам забрёл… ленивый! Проснулся — таки котишко? Шапку — то сыми. Не дома, чай!»
Вот чёрт! Михейша встрепенулся телом и дёрнул руки к голове. Класс засмеялся. Особенно девчонки. Не спасла Шапка — Невидимка. На ней и погорел! Воробьи нагадали. Вот он им сегодня — то задаст!
— Полиевктов!
— Я! — и вскочил: «Здравствуйте, Федот Иванович!»
— Ты не в армии, чтобы «якать». И здороваться надо было с утра, а не сейчас. Кстати, не тебя ли я сегодня видел у ворот? Что ты там Балбесу в плошку подкладывал? Ну — ка, поделись опытом.
— Сосульку.
Класс умирает от хохота. Ещё и потому, что учитель по совместительству является Михейше родным дедом. И живут они в одном доме, причём в барского вида доме, но только на разных этажах.
— Кормил, значит, собачку? Молодец, это похвально.
Класс, вынырнув из могил, рыдает снова.
— Ну ладно, шутки в сторону. Я твою мать сегодня накажу, а ты будешь в этом виноват.
— Я… мороженное… хотел…
Класс катает головы по партам, давя смех; самые немощные вывалились на пол. Так ему и надо.
— Всем сесть. Успокойтесь. Ну, что смешного?
Класс: «Кхы, кхы», — и жмёт внутренности.
И сходу:
— А ты друг сердечный, повторяй теперь… мать твою… учения: «Аарбуз, бэбрюква, вэвишня…»
Повторил Михейша без запинки.
Только отвернулся учитель к доске, как скороговоркой для задней парты звучит: «А я вишен летом целую тарелку…»
— Полиевктов! Не отвлекайтесь. Дальше что?
— Гэ — груша! — гаркнул Михейша.
И тихо соседу: «Отгадай осетинскую загадку. Вэсыт гэгруша, нэлза сэскушат…»
— Отвали! — ругнулся сосед.
Соседа звать Серёгой. Он друг и товарищ Михейши, будущий зубрила и совсем не хулиган. Ко всему — сын попа Алексия. Ещё они воюют пластилиновыми войсками. У Михейши уже триста пеших воинов и сорок кавалерии, а у Серёги только двести. Правда, с оговоркой: у Серёги все — конники.
— Серёга, а я вчера новое царство слепил. Двадцать миллионов.
Как он хотел в ближайшее воскресенье разгромить Серёгино сборно — лошадиное монголо — татарочье и крестоносное воинство, изречь не успел. От доски снова пытают:
— Дэ! Полиевктов! Опять! Что застряли? Дэ…ну?!
— Дэ — дыня, е — ель… — продолжил ученик.
И исподтишка Серёге:
— А я вчера Шишку на Балбеса ка — а–к бросил, а он ка — а–к взвился…
— Кто «он»?
— Ну, Балбес, пёс наш.
— И что?
Учитель снова вмешивается в беседу. Вот же чёрт, не даст поговорить.
— Михайло! Тьфу, Полиевктов!
Дальше ещё и с издёвкой: «Михаил Игоревич! Продолжайте алфавит».
Тьфу!
— Жэжуравлина, зэземляника… — тянет ученик резину. Скучно ему.
— Сядь пока, лоботряс. Вижу, что знаешь.
— Фу! Жуть, — садится Михейша с размаху. И тут же: «А — а!»
— В чём дело?
— Тут кнопка… тут.
Бэмс левой! Бэмс обраткой соседу!
Серёга умирает внутренним смехом.
А умирающим даже по башке не больно.
— …Могли бы французский учить! — мечтает Михейша. Он давно уже читает газеты и слегка брешет по — французски. Он знает двести английских глаголов и может одним иероглифом — правда, с отрывом написать слова «государственная почтовая служба Китая». Ему вся эта русская азбука с начала нуля не интересна. Ему бы сразу в четвёртый класс. И желательно без экзаменов!
2
На каждую вторую задержку — а по учительскому, это элементарное опоздание, — пишется письменный выговор. На третью «задержку» зовут родителей. А тихое проскальзывание имеет хоть масенький, но всё равно шанс: остаться неотмеченным в зловещем классном гроссбухе с прокурорским карандашищем на верёвке.
Михейша живёт неподалёку от школы: всего — то за пятьдесят узких дворов — каждый по пятнадцать шагов. Или — в пересчёте по десять прыжков вдоль ограды: итого четыреста простых сажен.
Но это ему не помогает, а, напротив, расслабляет.
Да и дел по пути надо сделать немало: раздавить лёд в лужах, а их видимо — невидимо. Побрехать с Николкой, обозвать досадно Катьку — неуча, а сначала придумать для этого хлёсткое словцо.
Можно рыкнуть соседской собаке. Да так умело, и так по — львиному, чтобы повергнуть её в натуральный шок.
Есть смысл подложить в почтовый ящик Фритьоффа пустых бумаг, а ещё лучше — с таинственными каракулями собственного сочинения — чтобы тренировал сосед извращённый свой ум.
Надо подсушить и подпалить траву, а в октябре это вовсе не просто.
Надо проковырять дыру в тротуаре, устроить рядом капкан, вынув жердь из — под ходовых досок; надо дождаться первой жертвы, чтобы удовлетвориться в пользе содеянного.
И ещё… очень много разных «и», невозможных к тому, чтобы всех их тут разом взять, да перечислить.
По причине регулярных и весьма обоснованных «задержек» Михейша выучил долгую жизнь сторожа наизусть и в мельчайших деталях.
Сегодня Прокл был неразговорчив, и на Михейшино «здрасьте, дядя Прокл», буркнул только «здрась…», а имя Михейшино напрочь забылось.
А Михейша, напоминаем как бы между прочим, — внук директора.
НЕСКУЧНЫЕ НОВОСТИ ИЗ НЬЮ — ДЖОРСКА
1
Бессменный школьный староста, охранник и подметальщик двора Прокл Аверкин «глаза залил» на сорока днях почившей супруги.
Помогали заливать и усиливать боль утраты смурые и не особо разговорчивые нищие. Подсобляли шустрые, вороватые, нигде не прописанные, беззубые, вонючие друзья — стервятники из Надармовщинкинской провинции, кантон Закисловка.
На халяву чего б не побрехать, а чего б не познакомиться, что ж не посочувствовать, не поскулить с очередным вновь образовавшимся вдовцом!
