Читаем Потерянные онлайн бесплатно

Я видела свою смерть?

Я иду по узкой извилистой тропинке, позади — дремучий лес. Небо, засланное темными облаками, не пропускало ни единой звезды. Вдруг я замечаю яркий свет вдали, и неожиданное любопытство заставляет меня двигаться к нему. Я прохожу через запущенный сад и оказываюсь на окраине деревни. Неведомая сила тянет меня вперед.

Сквозь высокие деревья я замечаю очертания каменного замка, стоявшего на возвышенности. Его башни, будто задумчивые великаны, смотрят на небеса. Раздается колокольный звон, словно далекий голос зовет меня к себе. Я иду дальше, к сердцу деревни, к месту, где сплелись все пути и все истории.

Тропинка, покрытая мхом и листвой, приводит меня на площадь, где был возведен огромный костёр. Вокруг него находились люди, одетые в старинные белые одежды с ярко-красным орнаментом. Я приближаюсь, сердце колотится в груди. Странное чувство заставило меня задержаться и продолжить наблюдение.

Внезапно я замечаю рядом с костром девушку, как две капли воды похожую на меня. Она одета в простую длинную белую рубашку, а ее кудрявые каштановые волосы развиваются на ветру.

Это я? — мелькнуло в моей голове.

Руки девушки были связаны за спиной. За веревку ее держал высокий мужчина в черном одеянии. Девушка стоит, гордо вскинув голову, с презрением смотрит на всех вокруг. Однако я чувствую ее внутренний страх, как будто он был моим собственным.

Толпа начинает кричать, их слова сливаются в один гул ненависти: «Ведьма! Ведьма! Сгори, чтобы очистить наше княжество!» Высокий мужчина потащил девушку к костру. Она не сопротивлялась даже тогда, когда тот привязывал ее к столбу. Я хочу закричать, но слова комом застряли в горле.

Все внимание людей было приковано к разгорающемуся пламени. Я вижу, как огонь охватывает девушку, как дым закручивается вверх, и мои глаза слезятся от жалости.

«Ведьма горит! Пусть сгорает!»

Вдруг я уловила на себе ее взгляд. Сквозь толпу она смотрит на меня со странной улыбкой, но ее глаза полны страха и безумного отчаяния. Я начинаю ощущать на себе, как огонь обжигает ее кожу. Я чувствую всю боль, как будто это происходит со мной. Безумно хочу помочь ей, но не могу двигаться, словно я застряла в кошмаре, который не хотел заканчиваться. Я не могу даже пошевелиться. Я не могу помочь ей.

Толпа буйствует. Сходит с ума. Звереет на глазах.

«Ведьма! Гори! Богиня Морана, забери ее!»

Я кричу внутри себя, ищу спасения, но оно не приходит. Девушка продолжает смотреть на меня. В ее глазах я вижу собственную смерть.

Я начинаю задыхаться.

И в один момент все затихает.

Я просыпаюсь в своей постели. В комнате темно и тихо. Я все еще ощущаю запах дыма, словно он проник через щели в окне. Мое вспотевшее тело дрожит, а сердце колотится так, словно хочет вырваться наружу. Я понимаю, что это всего лишь сон. Но он был настолько реален, что я не могу отделить себя от той девушки, которую видела в огне.

Сердце все еще бешено колотится в груди, а в ушах звенят отголоски душераздирающих криков. Я долго лежу неподвижно, пытаясь успокоиться и осознать, что все это было лишь сном. Но образ той девушки, так похожей на меня, обреченно стоящей на костре, никак не выходит из моей головы.

Я чувствую, как по щекам бегут слезы, словно это моя собственная боль. Я не могу избавиться от ощущения, что все это было реальным, что я действительно находилась на той ужасной площади, и наблюдала, как меня саму сжигают на костре. От одной мысли по телу пробегает дрожь.

Медленно поднявшись с постели, я подхожу к окну и распахиваю его настежь. Свежий ночной воздух обдувает мое лицо, но не приносит облегчения. Я все еще чувствую запах дыма, будто он въелся в мою кожу. Передо мной простирается город с тысячью огнями. Вид из окна совершенно не похож на то, что я видела во сне.

Сжав руки в кулаки, я пытаюсь прогнать плохие мысли. Нет, это всего лишь кошмар и ничего больше. Но почему все казалось таким реальным? Почему я чувствовала сильную связь с той несчастной девушкой? Неужели это предзнаменование? Нет, я не верю в это.

Я опускаюсь на подоконник, обхватив колени руками, и позволяю слезам течь свободно. Страх сковывает меня, не давая вздохнуть. Что если этот сон — предвестник моей собственной гибели? Я не могу избавиться от этих мыслей, они не дают мне покоя, терзая душу. Слишком многое взвалилось на меня в последнее время. Намного больше того, что я смогла бы выдержать.

Внезапно понимаю: я должна что-то сделать. Решительно поднявшись, подхожу к столу и включаю светильник. Его мерцающий свет озаряет комнату, отбрасывая причудливые тени на стены. Я сажусь и беру в руки ежедневник, готовая записать все, что приходит мне в голову. Возможно, это поможет мне разобраться в происходящем и найти ответы на мучающие меня вопросы. Я больше не буду сидеть, сложа руки, ожидая своей судьбы. Я напишу новую историю — историю, в которой я выживу.

Лера

Холодный дождь настойчиво пытался испортить все попытки найти брата. Расклеенные на столбах объявления промокли, некоторые давно смыло в канализацию. Прошли сутки после его исчезновения, и все это время лил дождь. Будто наш небольшой городишко весь оплакивал потерю Димы. Я стою посреди дороги и смотрю в серое небо, но не вижу ничего. Дождь неумолимо хлещет по щекам, холодные капли смешиваются со слезами на глазах. А в голове крутится лишь одна фраза:

«Это ты виновата!»

Только я виновата и больше никто. В кармане зазвонил телефон. Он звенел уже раз пять, но я старательно его игнорировала. Это точно был не Дима. Ну а в данный момент другие люди меня вовсе не интересовали. Недалеко от меня сигналила машина, а после прогремел басистый голос водителя:

— Свали с дороги, дура!

Машина объехала меня, напоследок обдав с ног до головы холодной грязной водой из лужи.

— Идиотка, — снова донеслась до меня реплика мужика.

Согласна, черт побери. Я идиотка. Безмозглая идиотка. Все из-за меня, из-за моей чертовой безответственности. Если бы я хоть раз послушала его, если бы хоть раз сделала так, как он говорит, с братом было бы все хорошо. Дима бы не отправился меня искать, он бы не вышел в грозу на поиски непутевой сестры, сбежавшей на вечеринку. Брат остался бы дома после смены в баре, где уже полгода работал баристой. Он включил бы свой дурацкий футбол по телеку, взял бы бутылку пива из холодильника или порубился в приставку до полуночи. Но точно не вышел из дома. Он не любил дождь и люто ненавидел, когда я не слушалась его наставлений.

Дима на четыре года был старше меня. Его несокрушимая ответственность перешла в гиперопеку, когда родители развелись восемь лет назад. Мне было всего девять лет, когда вдруг оказалось, что у папы есть любовница, которая поставила ему условие: либо она, либо его женушка с двумя детьми в придачу. Отец долго не раздумывал над этим. Однажды он пришел с работы и молча начал собирать вещи. Мать была в отчаянии. Она падала ему в ноги и молила не бросать ее с детьми. Мама не представляла своей жизни без него. Папа был для нее практически богом, перед которым она приклонялась на протяжении пятнадцати лет брака.

В тот вечер мама униженно рыдала на полу спальни и не перестовала причитать о том, что умрет без него. Я все прекрасно видела и слышала, находясь рядом, подглядывая в узкую щелочку через приоткрытую дверь. Было довольно странно и необычайно больно сейчас видеть маму — преподавателя университета древнерусской истории и культуры. Всегда такая спокойная и с достоинством принимающую удары судьбы, она никогда не позволяла себе сильно эмоционировать. Более того, на тот момент я была уверена, что плакать мама не умеет. Оказалось, это не так.

Дима еще не вернулся с вечерней тренировки по футболу. Я была рада, что он не наблюдал эту картину, ведь она буквально разорвала бы его сердце.

Папа сосредоточенно складывал рубашки в огромный серый чемодан, который мы покупали для того, чтобы поехать на море. Но этого так и не случилось из-за его работы. Вот так и получается, что вещь, которая должна была стать символом чего-то хорошего, стала символом самого ужасного дня в жизни мамы.

Серый чемодан.

Даже когда мы его выбирали, серый цвет вовсе не показался мне хорошим знаком. Особенно, когда я увидела ярко-желтый чемодан с веселыми смайликами. Но отец тогда сказал, что желтый цвет не подойдет, ведь он не практичный. А вот серый — то, что надо. Мать согласно кивнула отцу, виновато улыбнувшись мне. Возможно, если бы она тогда согласилась купить именно желтый чемодан, то папа сейчас не ушел бы к другой женщине. Ведь было бы странно уходить от жены, собирая свои вещи в ярко-желтый "кричащий" чемодан со смешными смайликами. Ведь так?

Почему-то в тот момент мне показалось, что во всем виноват именно серый чемодан. С детской непосредственностью я всем сердцем поверила в это. Мне нужно было кого-то винить в происходящем. Или что-то. Винить отца я не хотела, поэтому всю свою обиду я вложила в этот проклятый чемодан.

Папа слишком долго собирал вещи, а мама слишком долго причитала. В конце концов это надоело моему отцу.

— Света, успокойся, — буркнул он. — Такова жизнь. Я люблю другую.

— А что же делать мне? — всхлипывала мама, обняв свои колени руками, она покачивалась из стороны в сторону. — Мне ведь нужен только ты. Только ты, понимаешь? Больше никто.

Помню, тогда эта фраза показалась мне до жути обидной. Ей больше никто не нужен? А как же я и Дима? Неужели это не считается? В девять лет отвратительно ужасно услышать от родной матери такие слова.

— Не унижайся и веди себя достойно, мне и так сейчас тяжело, — тихо ответил папа, застегивая серый чемодан.

— Это тебе-то тяжело? — разозлилась мама, быстро вскочив на ноги. — Тебе тяжело, я спрашиваю? Это ведь ты оставляешь меня с двумя детьми и уходишь к проститутке!

— Не называй ее так, — отец повысил голос. — Она ни в чем не виновата. Это мое решение.

— Я терпела твои измены долгое время, — продолжала кричать мама. — Молчала и просто проглатывала их, каждый день рисовала на своем лице улыбку и готовила тебе ужин. И вот так ты отплатил мне? В нашу годовщину ты решил уйти от меня?

— Пожалуйста, не кричи, — прошептал отец. — Я не хочу, чтобы нас услышала Лера.

Мне жаль, папочка, но я все прекрасно видела и слышала с самого начала. Насколько часто родители думают, что дети ничего не замечают? Неужели они действительно верят, что дети настолько маленькие и глупые, чтобы понять одну простую истину: их мама и папа больше не любят друг друга? Вероятно, они уверены, что стена между их комнатой и детской толщиной в сотни километров.

— Так вот как ты заговорил? А что, по-твоему, я скажу им, когда они спросят, где ты? Они уже достаточно взрослые. Я не стану выдумывать истории о том, что ты решил стать космонавтом и улетел в космос.

— Я и не прошу выдумывать эти истории. Просто я не хотел бы их травмировать всей правдой. Я буду с ними видеться по выходным и пересылать тебе деньги на их содержание. Я вовсе не отказываюсь от детей, уходя от тебя, Свет.

— Я презираю тебя, Сергей, — мама практически выплюнула эти слова ему в лицо. — И дети узнают всю правду.

Я еле вздрогнула, когда услышала за спиной тихий вздох. Дима молча положил руку мне на плечо и прошептал:

— Тебе не нужно было все это видеть, малышка.

В его зеленых глазах (точная копия моих) стояли слезы. Дима раньше никогда не плакал. Но сейчас он даже не пытался сдерживать их. Папа всегда говорил ему, что мужчины не плачут. Но именно в этот момент я поняла, что все должны плакать тогда, когда им захочется. Что слезы — это вовсе не слабость, а лишь показатель того, что у тебя есть чувства, что ты живой. К своему огорчению, я плакать сейчас не хотела, да и живой я себя тоже не чувствовала. Наверное, я тогда представляла себя призраком, которого никто не видит и не слышит.

Дима все еще крепко сжимал мое плечо, и мне показалось, что сейчас поддержка нужна больше ему, чем мне.

Отец открыл дверь и удивленно уставился на нас, в руке он крепко сжимал выдвижную ручку чемодана. Кажется, на его лице промелькнула смесь вины и отчаяния. Папа неловко потрепал каштановые кудряшки на моей голове.

— Прости, — к сожалению, это было последнее слово, которое я услышала от папы.

Отец перевел взгляд на сына. Дима все еще пытался сдержать слезы, то сжимая, то разжимая мое плечо. Мне было больно, и я была уверена, что на левом плече останется синяк. Но я бы ни за что не попросила брата отпустить меня. Тогда я (наверное, единственный раз за всю жизнь) ощутила себя сильно необходимой Диме.

— Сынок, мужчины не плачут. Помнишь? — прошептал отец.

Дима махнул головой вверх, пытаясь согнать слезы, и закусил нижнюю губу, кажется, до крови.

— Теперь ты мужчина в семье, Дим, — серьезно проговорил отец. — Защищай свою сестру, сын, — отец кивком указал на меня, а через пару секунд добавил: — И мать.

После этих слов отец ушел. Больше мы его не видели. У него появилась новая семья и новые дети. Старые ему стали резко не нужны.

Стоя сейчас под непрекращающимся ливнем, я вдруг подумала, что это были не самые лучшие последние слова отца сыну. Вовсе не это должен был сказать папа. Вовсе не так он должен был исчезнуть из нашей жизни. Более того, ему не нужно было исчезать. Совсем не в тринадцать лет на мальчика должен лечь груз ответственности за семью.

Когда ушел папа, мать начала выпивать. Нет, сразу не так много. Два года она держалась и пыталась делать вид, что все хорошо. Мне тогда даже показалось, что жизнь не так уж сильно и изменилась после ухода отца. Все было как раньше, кроме того момента, что нас теперь было трое, а не четверо.

Два года все было практически хорошо. Мама продолжала работать в университете. Преподавала славянскую мифологию и народное искусство. Она каждый день ходила на работу, возвращалась домой, готовила ужин, интересовалась нашими детскими проблемами, гладила нас по голове, целовала каждый раз перед сном, но больше уже не улыбалась.

Сначала она могла позволить себе лишь иногда бокал за ужином. Потом начала пить каждый день, затапливая свою женскую обиду в алкоголе. Она считала себя самой несчастной женщиной на свете. Хотя я уверена, что на свете есть женщины и понесчастней.

Вскоре мы с Димой стали находить пустые бутылки от вина, спрятанные по всему дому. Она пыталась именно вином заглушить ту боль, которая осталась у нее после ухода мужа.