Читаем Потанцуй со мной (ЛП) онлайн бесплатно

Переводчики: Karmenn, Talita

Редактор: Sig ra Elena

Посвящение

Любимым «бонусам» в моей жизни.

Самой первой появилась Ники, королева танца.

А потом пришли Лия, Энди и Аня.

Семьи строятся самым удивительным образом.

Парнишка твердой рукой держал баллончик. Держал почти вплотную к ребристой стальной поверхности. Нажал на распылитель, глядя, как струя блестящей красной краски выводит букву «И».

Он своего добился. Добрался-таки до поезда. Да, любой мог бы разрисовать стену или рольставни на каком-нибудь дурацком ломбарде, но только настоящие мятежники, лучшие художники граффити, способны поставить свой тэг на поезде нью-йоркского метро. А ему ведь всего-то исполнилось десять.

Пробраться сюда из Верхнего Ист-Сайда грозило столькими же опасностями, как прогуляться по гребаной Боснии, Ираку или еще чему подобному. Пересечь в потемках Центральный парк. Сесть на поезд номер один в северном направлении с четырьмя баллончиками «Крилона» в рюкзаке. Всю дорогу натягивать капюшон черного свитшота на голову, стараясь не привлекать внимания пьянчуг и наркоманов, ехавших с ним до самой 207-ой улицы. До вонючего Инвуда, худшего места на Манхэттене, где всякого готовы убить, ограбить или еще какую дрянь сотворить.

Прячась в тени. Именно так он умудрился проскользнуть мимо охраны на железнодорожной станции. Пригибая голову, прокрался в ночные джунгли металлических рельсов, чтобы расписаться на своем первом поезде.

Он нанес спреем несколько оранжевых и фиолетовых травинок у днища махины. Пририсовал выглядывающих из травы крутяшных демонических существ. И теперь осталось только подписаться, пока его не засекли. «ИГН4».

Подпись не выдуманная, как водится у всех. Только не у него. Самые настоящие инициалы, первые три буквы, как у его старика, как у деда и прадеда. Только четверка его собственная, единственная.

Лишь дилетанты пишут все буквы одинаково, поэтому он изобразит четверку большой. В прошлом году он ничего еще не соображал, когда расписывал свое первое здание, кооператив «Централ Парк Уэст», где жил. Ох, и чертов же гвалт тогда поднялся в совете кооператива. Никто еготак и не заподозрил. Почти никто.

Если он вскорости отсюда не выберется, его засекут. Он добавил черные трещины на буквах, словно те разваливались. Будь у него кисточка и время, он бы изобразил все, как следует. Увы, времени в обрез.

Теперь осталось только сфотографировать. С недавних пор долбаные власти метрополитена завели новую моду: любой раскрашенный поезд снимали с линии, пока дочиста не стирали граффити. Так что художник мог доказать, что его творение существовало, единственным способом — сделать снимок. Нет фотографии — нет и росписи.

Он порылся в рюкзаке и вытащил камеру «Олимпус», которую их экономка подарила ему на день рождения. Вспышка может выдать, но придется рискнуть. Без фото он не сможет заявить, что оставил свой тэг на поезде.

— А ну-ка, стой!

Он нажал на кнопку затвора. Вспышка сработала в тот самый миг, как охранник схватил его за руку, испоганив снимок.

Из полицейского участка его забрал отец. Папаша, большая шишка в городе, прикинулся с копами в доску своим парнем, типа «пусть это останется между нами». Но стоило им выйти из участка, пересечь потрескавшуюся парковку, как отец припечатал его к двери своего нового «Порше 911».

— Паршивый неудачник!

И залепил пощечину. С одной стороны, потом с другой. Вмазал кулаком.

Внутри машины блеснули бриллианты — мать, сидевшая в салоне, отвернулась в другую сторону.

Отец бросил его на крошечное заднее сидение. Вытирая рукавом кровь из носа, Иен с досадой думал лишь о том, что не удалось сделать фото. Черт с ними, с побоями. Он их переживет, как всегда. Но фотография…

Снимок превратил бы его в бога.

Тесс танцевала под дождем. Танцевала в трусиках и старой майке, сунув ноги в когда-то серебристые, но теперь уже потускневшие балетки. Притопывала по скользким, заросшим мхом плитам под роняющим капли гикори (разновидность сев. амер. орешника — Прим. пер.), который долгие годы укрывал горную хижину. Сегодня Тесс отплясывала хип-хоп, вчера регги, а позавчера, может, гранж, может еще что, главное, что-то громкое, достаточно оглушительное, чтобы вколачивать ритм в такт с пульсирующим внутри гневом, чтобы очиститься от горя, которое никак и ни за что не собиралось проходить. Такой шум не учинишь в Милуоки, но здесь, в Ранэвей Маунтин, где ближайшие соседи лишь олени да еноты, она могла оглушать окрестности какой угодно громоподобной музыкой.

Холодный и влажный февральский ветер восточного Теннеси нес запах прелых листьев и скунсов. Не по погоде разгуливать лишь в майке и трусиках, однако, в отличие от ее покойного мужа, если промокнет и замерзнет, Тесс сможет разобраться с этим в любой момент.

Носком балетка угодила в трещину в плите и слетела с ноги, шлепнувшись где-то в зарослях бурьяна. Одна нога обута, другая босая. Всю ярость — в ноги. Острый камешек впился в пятку, но если остановиться, то гнев сожжет Тесс. Она напряженно двигала бедрами, встряхивала головой так, что разлетались в стороны влажные спутанные пряди. Быстрее, быстрее.

«Не останавливайся. Только не останавливайся. Если остановишься»…

— Вы что, глухая?

Она застыла, когда на шаткий деревянный мосток, перекинутый через ручей Пурхаус-Крик, влетел какой-то мужчина. Больше всего он был похож на горца с лохматыми темными волосами, свирепыми чертами и твердой, как отбойный молоток, челюстью. Человек-медведь — ростом с платан, такому дождь нипочем — в незаправленной фланелевой рубашке в черно-красную клетку, в заляпанных краской сапогах и грубых джинсах, годных лишь для тяжелой работы. Тесс читала об этих горцах-отшельниках, которые скрывались в дебрях со стаей диких собак и арсеналом военных винтовок. Они жили без человеческого общества месяцами, а то и годами, пока не забывали, кто они родом.

Тесс так и замерла в старых трусиках-бикини и промокшей белой майке, облепившей голую грудь. Взбешенная, сама полудикая и очень-очень одинокая.

Он помчался к ней, не обращая внимания на дождь. Шаткий мостик заходил ходуном.

— Я это дерьмо терпел вчера и днем, и вечером, а потом в чертовы два часа ночи, и больше терпеть не намерен!

Несколько деталей сразу же бросились Тесс в глаза и произвели мгновенное впечатление. Непокорные волны непослушных, слишком длинных волос вились у него на шее. Одежда работяги мятая, а на потрескавшихся кожаных сапогах брызги дюжин различных цветов краски. Его щетина еще недостаточно отросла, чтобы сойти за длинную бороду сумасшедшего отшельника, но он и так выглядел слетевшим с катушек.

Не станет Тесс извиняться. Она уже достаточно принесла извинений дома за то бремя, которое ее горе наложило на друзей и коллег. Здесь от нее этого не дождутся. Она выбрала Ранэвей Маунтин (Горное убежище — Прим. пер.) не только за название, но и за его уединенность — отыскала место, где можно не соблюдать вежливость, зато горевать и злиться на вселенную сколько угодно.

— Не орите на меня!

— А как вы еще меня услышите?

Он схватил беспроводную колонку, спрятанную от дождя под останками стола для пикников.

— Положите на место!

Горец ткнул выключатель грубой лапищей, оборвав музыку.

— Можно немного поучтивее?

— Поучтивее? — С каким удовольствием Тесс давала выход гневу за всю несправедливость жизни, которая на нее обрушилась. — Это так называется? Врываться сюда и нападать, как дикарь?

— Прояви вы хоть каплю уважения ко всему этому… — Он резко махнул в сторону деревьев и Пурхаус-Крика, жесткие черты его лица выглядели такими грубыми, словно их вырезали бензопилой. — Прояви вы хоть каплю уважения, не пришлось бы сюда врываться!

И тут Тесс увидела. Момент, когда до него вдруг дошло, как она одета, точнее не одета. Синевато-серые глаза пренебрежительно скользнули по ней. И что тут достойно пренебрежения? Мокрые спутанные волосы? Тело, набравшее больший, чем надо вес, от старания задушить себя едой? Или потрепанное нижнее белье? А может, просто, что Тесс имела наглость занимать место на его планете?

Кого она обманывала? С грудью, натянувшей мокрую ткань майки, она, должно быть, казалась гротескным клише — эдакая надравшаяся студентка колледжа на весенних каникулах в Канкуне. От приступа ярости у Тесс потемнело в глазах.

— Вам нужно было только вежливо попросить!

Он прожег ее взглядом и, понизив голос, хрипло пророкотал:

— Ага, наверняка это бы сработало.

Она явно была неправа, но наплевать.

— Кто вы?

— Тот, кто хочет немного покоя и тишины. Два слова, которые вы, похоже, не понимаете.

Никто ее не отчитывал с тех самых пор, как умер муж. Наоборот, все вели себя так, словно все еще стояли в похоронном бюро с его мягкой мебелью и тошнотворным запахом лилий. Возникшая вдруг цель, куда можно выплеснуть ярость, нездорово опьяняла.

— Вы что, со всеми такой грубиян? — воскликнула Тесс. — Потому что если вы…

В этот самый момент по узкому мостику, легко перепрыгивая через недостающие доски, лесная фея пролетела столь воздушной походкой, что шаткое сооружение едва шелохнулось.

— Иен!

Под большим красным зонтом позади эфемерного создания развевались длинные светлые волосы. Тонкое ситцевое платье длиной до лодыжек, более уместное в июле, чем в начале февраля, колыхалось вокруг ее икр. Она была высокой и гибкой, за исключением внушительного живота, свидетельствующего о беременности.

— Иен, прекрати на нее кричать, — строго заявило неземное существо. — Тебя слышно от самой школы.

Так вот откуда он явился — из отремонтированной белой деревянной школы на горе над хижиной. В январе, только переехав сюда, Тесс прогулялась по тропе, чтобы осмотреться. Когда она заглянула в окна, то сделала вывод, что здание превратили в жилой дом, но там, похоже, никто не обитал. До сих пор.

— Не обращайте на него внимания. — Голубоглазой диснеевской фее было, может, немногим больше тридцати, как Тесс. Уже миновавшая свою первую весну фея. Как ветерок она пролетела через подлесок, огораживающий хижину, не замечая влажной травы, хлеставшей по ногам. — Он всегда такой, когда не ладится с картиной.

Картиной. Не рисованием вообще. Горец, должно быть, художник. И весьма темпераментный художник.

Фея засмеялась, но улыбка не вполне отразилась в сказочных голубых глазах. Что-то в фее казалось знакомым, хотя Тесс понимала, что они никогда не встречались.

— Он лает, но не кусается, — заверила фея, — хотя и этим славится тоже. — Она протянула из-под красного зонта тонкую горячую руку: — Я Бьянка.

— Тесс Хартсонг.

— У вас ладони холодные, — заметила Бьянка. — Как приятно. Я совсем изжарилась.

В Тесс взяла верх профессиональная акушерка. Бьянке было трудно дышать, как и многим женщинам, когда те приближались к своему третьему триместру. Может, около семи месяцев. Живот высокий и выступает вперед. Вид у нее был бледный, но не настолько утомленный, чтобы вызывать беспокойство.

— Иен, ты уже достаточно набедокурил, — напомнила фея. — Идем домой.

Он держал колонку так, словно собирался забрать с собой. Однако наградил Тесс еще одним рыком и грохнул динамик на скамейку:

— Не заставляйте меня возвращаться сюда.

— Иен!

Игнорируя фею, горец решительно прошагал по узкому мостику, так бешено грохоча по мокрым доскам, что казалось, вся конструкция вот-вот рухнет в Пурхаус-Крик.

— Не обращайте на него внимания, — сказала Бьянка. — Он болван.

После бурного горца фея под красным зонтиком казалась росистой радугой, и Тесс отвернула защелку на своем внутреннем ящике Пандоры, где прятала чувства, когда ей требовалось прожить очередной день.

— Я сама виновата, — призналась она. — Я не знала, что там наверху кто-то живет.

— Мы переехали три дня назад. Вопреки моей воле. Просто муж решил, что горный воздух мне полезен. По крайней мере, он так сказал. — Бьянка вручила Тесс зонт и стянула через голову тонкое платье. Под ним ничего не оказалось, за исключением крошечных стрингов цвета шампанского. — О боже, я все утро хотела это сделать. У меня внутри как будто жарит печка.

Дождь перешел в морось, и Бьянка принялась созерцать мокрые деревья. Она была стройной, с узкими бедрами, маленькие фарфоровые груди испещряли голубые прожилки вен. Не стесняясь своей наготы, гостья потянулась, встав на носки сандалий, и длинные волосы шелковистым водопадом обрушились на спину.

— Здесь так спокойно. Но скукота. — Она посмотрела в сторону хижины. — У вас есть кофе? Иен с катушек слетает, стоит мне хотя бы посмотреть на кофейную кружку, а у меня впереди еще два месяца.

Тесс приехала сюда, в горы штата Теннесси, чтобы сбежать от людей, но было приятно поговорить с кем-то новеньким, кто не смотрел на нее, как на скорбящую вдову. Кроме того, у нее не имелось лучшего занятия, кроме как приплясывать или глазеть в окно.

— Конечно. — Она подобрала слетевшую балетку. — Честно предупреждаю. Там все еще беспорядок.

Бьянка пожала плечами и сложила зонтик.

— Организованные люди меня бесят.

Тесс умудрилась выдавить фальшивую улыбку, которую приберегала на случай, когда хотела убедить всех, что с ней все в порядке.

— Уж об этом не беспокойтесь.

В старые времена все было иначе. Она была организованной личностью. Верила в упорядоченность, логику, предсказуемость. В старые времена Тесс верила в соблюдение правил. Если делаешь домашнюю работу, останавливаешься на красный свет, платишь налоги, то все будет хорошо.

Хижина из грубо отесанных бревен была крепкой, но внешне уродливой. На крыше рос мох, навес над задней дверью поддерживали два тонких ствола деревьев, давно лишенных коры. Все еще голые вершины гикори, клена и черного ореха парили над старым домом, их ветви царапали крышу, точно ведьмины когти.

В главной комнате располагались кухня и гостиная с деревянной лестницей, ведущей в две спальни. Стены обшили сосной и побелили, но они пожелтели от старости. Пыльные шторы расползлись, когда Тесс попыталась снять их, чтобы постирать, поэтому пришлось заменить полотна на простую белую ткань. Из большого переднего окна открывался вид на долину внизу и небольшой городок Темпест. Задние окна выходили на Пурхаус-Крик.

Бьянка повесила свое платье на кресло и, опираясь на спинку, стащила сандалии, жавшие ноги. Выпрямившись, она перевела взгляд с почерневшего от копоти сложенного из камня камина в одном конце хижины на старомодную кухню в другом.

Настоящая чугунная раковина, как и газовая плита пятидесятых годов. Открытый стеллаж, теперь очищенный от прежде выстилавшей его истлевшей бумаги, содержал скудную коллекцию посуды и консервов, привезенных Тесс с собой из Милуоки.

— Мечта мастера-декоратора, — сделала вывод Бьянка.

Только когда начали стучать зубы, Тесс поняла, как же замерзла. Она сунула мокрые ноги в джинсы, которые прежде бросила рядом с задней дверью, и натянула на мокрую майку древнюю толстовку с логотипом университета Висконсина.

— Мастер из меня никакой.