Читаем Посвящение онлайн бесплатно
Еще не рассвело, а Удупа уже стоял во дворе, сжимая в руке котомку из оленьей шкуры.
— Зайду по пути к твоим родителям, — сказал он.
Я протер глаза. Дома я бы еще сладко спал в мамином сари. Потом она разбудила бы меня, умыла бы и дала кофе. Удупа сделал несколько шагов, остановился и позвал дочь. Пряча лицо, Ямуна выглянула из-за двери. Свободный конец ее красного сари был натянут поверх бритой головы.
— Ну, вот, ухожу, — сказал Удупа. — Вернусь через три месяца, а, может, и позже. Как только в Гокарне закончится Яга[1], отправлюсь в наш фамильный храм. Следи за мальчишками. Главное, смотри, чтобы они у тебя не купались.
Я побаивался Удупы, он редко улыбался, никогда не говорил с нами по душам. Удупа очень благочестивый, рассказывал отец, — ведь он преподает веды. Глядя, как уменьшается вдалеке его фигура, я заплакал, что хочу домой. На двор как раз вышли Састри и Ганеш и принялись гоготать и корчить рожи. Ямуна вытерла мне слезы и сказала, что нужно умыться. Я успокоился и пошел к колодцу за мальчишками. Они бросили ведро в воду.
— А знаешь, Састри, что говорят о Посвящении? — спросил Ганеш. — Накануне ночью приходит демон и засовывает тебе лягушку между ног — прямо туда. Представляешь, этот молокосос поверил. Всю ночь ревел.
Он вытащил ведро и засмеялся. Я убежал на кухню.
Ямуна размешивала пахту.
— Не плачь, — сказала она. — Дай я сама тебя умою.
На ней было ее простое красное сари, а лоб натерт сандаловым пеплом.
Муж Ямуны умер вскоре после свадьбы. Ганеш сказал — от укуса кобры. Ямуна осталась с матерью, а после ее смерти переехала к отцу. Когда она умыла меня, я отправился во двор к Джоис за цветами чампака для утреннего подношения, взял длинную палку и стал подпрыгивать, пытаясь достать до цветов; тут меня заметила Годаварамма, сестра Джоис, и вызвалась помочь.
— Что-то Ямуна давно не была в храме, — сказала Годаварамма, глядя мне в глаза. — Я слышала, она хворает. Она что, не встает с постели?
— На днях слегла. Сказала, ее тошнит, и пила лекарство, — ответил я.
— Неужели? — засмеялась Годаварамма.
Она вошла в дом и крикнула брату:
— Ты слышишь? Ямуна принимает лекарство от тошноты. Бедняжка! Но это не малярия. А я думала, у нее малярия — живот-то все растет.
И оба засмеялись.
Дерево пипал росло в конце дороги. К стволу были прислонены плоские камни и на них высечены кобры с раздутыми клобуками. Я обошел дерево три раза, не десять, как полагается. Потом поклонился священному нагу и подобрал упавшие с дерева сухие ветки. Во время утренней молитвы я окуну их в масло и предам огню.
Упадхуа, наш новый учитель, был недоволен. «Будешь у меня знать, как правильно поются мантры», — кряхтел он, выкручивая мне уши. Из-за опоздания он заставил меня пропеть текст еще раз. Састри хитро подмигнул Ганешу. С Удупой было легче — он никогда не наказывал.
Наконец утренняя молитва перед огнем завершилась, на землю постелили банановые листья, и мы бросились рассаживаться к завтраку.
Ямуна подала рис, политый сверху ложкой кокосового масла и еще положила маринованный манго. Мы шумно зачавкали.
Когда мы оказались одни, Ямуна спросила:
— Почему ты так опоздал, Нани? Ты же знал, что Упадхуа будет ругаться.
Я рассказал ей о том, что произошло возле дома Годавараммы.
— Если тебя еще кто спросит, говори, у меня малярия.
Она зарылась лицом в сари и заплакала.
В ту ночь Састри, Ганеш и я легли на веранде, а Ямуна — в доме. Мне сделалось страшно — ведь теперь рядом в темноте не было Удупы. Я сказал, что хочу в дом, к Ямуне, но Састри стал дразнить меня девчонкой. Я не мог заснуть и все время думал о маме. Састри лежал рядом. Вдруг он придвинулся ближе, его рука скользнула мне в дхоти[2], потом в набедренную повязку и между ног. Он стал гладить меня там и засопел у меня над ухом. Я испугался, оттолкнул его, вскочил. Он попытался уложить меня, успокоить, но я убежал к Ямуне. Я не смел рассказать ей о случившемся. Я просто сказал, что мне стало страшно, и она обняла меня и накрыла своим сари, как мама.
Прошло немного времени, и мне показалось, будто вокруг дома кто-то бродит. Я прижался к Ямуне, по спине у меня пробежал мороз; только демон мог вот так кружить вокруг дома, неслышно пятясь в кромешной тьме. Потом два раза хлопнула задняя дверь. Неужели там он, чьи стопы повернуты назад? В сахарном тростнике завыл шакал. Зашуршали листья манго. Осторожно разомкнув мои руки, Ямуна встала. Я тоже вскочил. «Спи, — шепнула она. — Если там демон, я брошу в окно метлу. Это их отпугивает». Я зажмурился, закрыл лицо руками, принялся повторять про себя имена богов и услышал, как Ямуна смело приказывает демону исчезнуть.
На следующее утро мне было страшно идти одному за цветами чампака и я неохотно согласился, чтобы Састри пошел со мной. По дороге он не дразнил меня, как обычно, спросил только, что демон ответил Ямуне. Это очень важно, сказал он, и, если демон ответил ей то, что он, Састри, как раз думает, мы все отправимся по домам.
— Ты ведь хочешь домой? — спросил он, ковыряя на лице прыщи и глядя на меня своими косящими глазами.
Ганеш называл его премудрым Шукрой[3] — Шукра тоже косил и к тому же был гуру демонов. Но я молчал — Ямуна просила не выдавать тайну.
— Когда кошка пьет молоко, она зажмуривается, — засмеялся Састри. — А знаешь, почему? Ну, не горюй, узнаешь. Ты ведь уже не малыш, запомни. В твоем возрасте я знал больше.
Я не проронил ни слова. Когда мы подошли к пипалу, Састри сказал:
— Ну-ка, докажи, что ты мужчина. Дотронься до священного нага, прямо сейчас. Я не боюсь, а ты?
Если дотронешься, говорила мама, не совершив омовения и не надев ритуальной одежды, тебя будет преследовать пятиглавый царь нагов. Я подумал, Састри шутит. Хотя кто осмелился бы предложить такое ради смеха? Я пустился наутек, но Састри схватил меня.
— Да ты хуже девчонки. Смотри, я дотронусь!
Завороженный, я глядел, как он направился к священному дереву и положил обе ладони на каменное изображение. Мне хотелось убежать и рассказать обо всем Ямуне, но от страха я не мог двинуться с места. Састри подошел ко мне и спросил с издевкой:
— Ну, не стыдно? Так ты никогда не вырастешь.
И потащил меня к дереву. Через какое-то мгновение святыня очутилась прямо передо мной. Я вырывался изо всех сил, укусил Састри за руку, но он был сильнее меня. Не успел я опомниться, как он схватил мою руку и прижал ее к холодному каменному нагу. Потом отпустил меня, отскочил от дерева и восторженно заорал. А я заплакал.
— Ну, а теперь смотри! — сказал он, протягивая мне открытую ладонь. — Видишь вот эту линию под большим пальцем. Это линия священного орла. Ни одна змея, даже самая священная и самая пятиглавая, не посмеет тронуть человека с такой линией. Ну, а у тебя есть такая? Дурак ты дурак!
Я начал кричать «мама». Састри пританцовывал и хлопал в ладоши, призывая царя нагов к отмщению, но вскоре подошел и сказал ласково:
— Ну, вот что. Будешь меня слушаться, я защищу тебя линией орла. Только поклянись матерью никогда не рассказывать Ямуне о том, что будет между нами. Теперь я у нас главный. Делай, как я тебе скажу.
Но я продолжал реветь.
Однажды я увидел во дворе отца Ганеша. Он отказался войти в дом и не притронулся к лимонному соку, который приготовила для него Ямуна, а день был душный, солнце светило вовсю. Ганешу он приказал побыстрее собираться, а Ямуне — ни слова. Когда они ушли, Ямуна села в углу и заплакала. После ужина я отправился на задний двор вымыть руки и вдруг услышал шаги — кто-то шуршал сухими листьями манго, тихо так, по-змеиному. От страха я закричал. На мой крик прибежала Ямуна, за ней несся Састри, и мы увидели удаляющуюся фигуру.
— Наверное, это Катира-неприкасаемый приходил за едой, — сказала Ямуна.
— А я думал, это демон, что был здесь прошлой ночью, — съязвил Састри.
— Помолчи, — обрезала его Ямуна.
Хоть бы отец забрал меня отсюда. Повезло же Ганешу!
А на следующий день произошло нечто совсем уж странное. Когда Годаварамма пришла справиться о здоровье Ямуны, та не захотела к ней выйти. Упадхуа тоже отказался от ямуниного лимонного сока и, более того, к моей великой радости, перестал с нами заниматься. А Састри переехал к местному помещику — родителей у него не было. У меня камень с души свалился, хотя иногда нападал страх — кто теперь защитит меня линией орла?
Однажды ночью Ямуна притянула меня, размотала на себе сари и прижала меня ухом к своему мягкому животу. «Слышно что-нибудь, Нани?» — спросила она и несколько раз всхлипнула. Я заплакал вместе с ней. Она подняла меня, прижала к своей обнаженной груди и, гладя по спине, сказала: «Не уезжай, мой мальчик. Не покидай меня». Я ничего не ответил, но был ужасно счастлив. В ту ночь мне так сладко спалось.
И больше никто не ходил вокруг дома. С Катирой-неприкасаемым стали обращаться лучше, по крайней мере, с ним заговорили. Наша дверь всегда была закрыта, даже вечером, когда закрыты только дома, где есть покойники. Так прошла неделя. Ямуна начала раздражать меня своими ласками, мольбами и надоедливыми рыданиями. Я просил Бога, чтобы отец забрал меня домой.
Однажды я сидел у окна и завистливо смотрел, как малыши и мальчишки, мои ровесники, пускают на солнце волчков. Вскоре пришел Састри и с ним сын помещика. Састри поманил меня, я помотал головой, и тогда он ткнул пальцем в линию орла. Я прошмыгнул на кухню спросить разрешения у Ямуны, но ее там не оказалось. Я был озадачен. Так надоело дома сидеть, хотелось выйти погулять, пусть даже с Састри.
Кроме сына помещика с Састри пришли еще трое мальчишек браминов — все старше меня. На окраине деревни был у нас лотосовый пруд — женщины стирали в нем белье, а в жаркие дни приходил на водопой скот. Туда-то мы и отправились. «Не пойду дальше», — сказал я, но Састри изогнул ладонь, изображая клобук кобры, и сказал, что я много потеряю, к тому же на обратном пути не исключена встреча с самой змеей. «Так что решай. Пора бы тебе повзрослеть». И я решил идти. Поделом же и Ямуне — нечего держать меня целый день в духоте.
Дорога шла через густой лес и меж холмов и наконец вывела нас к заброшенной деревне. Место оказалось знакомым. Мы с Ямуной приходили сюда однажды за хворостом. Поговаривали, будто здесь нечисто. Был там храм, за храмом — река, а вокруг — баньяновые деревья[4]. Еще сохранилось два ряда потрескавшихся стен, поросшие кактусами фундаменты домов, да всякая утварь — каменные ступки, старые горшки, сковороды. Ямуна рассказывала, будто в храме висят вниз головой гигантские летучие мыши, а огромный царь нагов стережет зарытые под алтарем сокровища.
Я услышал шум реки, и на сердце стало легко. Если пойдем к реке, подумал я, и сядем на каменные ступени, я опущу ноги в воду. Так приятно, когда рыба щекочет пальцы ног. Но Састри повел нас к потрескавшейся стене и приказал сидеть смирно и не шуметь. Он кивнул на щель в стене и велел смотреть в нее, а сам сел рядом и стал смотреть в другую щель. Мальчишки были выше нас — как раз со стену ростом, так что могли выглядывать через верх.
— А теперь смотри, — хрипло прошептал Састри.
В нескольких метрах от нас я увидел Ямуну. Она сидела на плоском камне, спиной к нам, уронив лицо в ладони. Может, она пришла за хворостом, подумал я, но из-за Састри не решился ее позвать. Вскоре я устал щуриться одним глазом и начал вспоминать о доме. Я жил в небольшом городке. Иногда по улицам проезжал грузовик, и мы с мамой выскакивали на него поглядеть.
Наступал вечер, время вечерней молитвы, которую я с удовольствием забросил с тех пор, как Упадхуа перестал нас наставлять. И все же я попросил Бога поскорее отправить меня домой и охранить от царя нагов. Вдруг Састри прищелкнул пальцами и ткнул меня в бок:
— Смотри, вон демон, что бродил вокруг дома.
Но демон скорее напоминал школьного учителя из дальней деревни, где, как он утверждал, ходили поезда. По праздникам, когда мы садились за еду в доме помещика, он всякий раз с гордостью отзывался о своем городе, а однажды объяснил, что такое кино — как разговаривают и поют тени на экране. Никто ему не поверил. В школе своей он и детей учил, и спал, и готовил. Иногда он обедал у помещика, а иногда у нас, если Ямуна стряпала что-нибудь вкусненькое.
Чтобы окончательно удостовериться, я посмотрел на его стопы — они были повернуты вперед. А вообще я удивился — и зачем только он забрел в эти развалины?
— Смотри-смотри, маленький святоша, — прошипел Састри, выкручивая мне уши.
И тут я удивился еще больше — учитель сел на камень рядом с Ямуной и взял ее руки в свои, но она вырвалась. Я и раньше замечал, как они разговаривают, но это было совсем другое. Сейчас Ямуна яростно ему возражала и плакала.
И вдруг я увидел змею, она ползла медленно-медленно. Я заплакал, но Састри успокоил меня: это из тех, что ловят крыс. Их часто встречают в развалинах, а вообще они безобидные и вовсе неядовитые. И сын помещика подтвердил, что обычно такие вот тонкие длинные змеи не ядовитые. Но я вспомнил священного нага и задрожал — кто знает, какой облик ему вздумается принять? Но Састри сказал, нечего морочить голову священным нагом: смотри, лучше, смешно будет. Его голос звучал почти нежно.
А змея в это время бесшумно скользнула к Ямуне и стала принюхиваться, как они это умеют. Теперь я молился, чтобы Ямуна ее заметила. Но надежды было мало — Ямуна видела только школьного учителя. Если это наг из храма, хоть бы он поскорее туда вернулся — сокровища-то остались без присмотра! А, может, Састри нарочно привел меня сюда, чтобы змея покарала меня? Неужели Ямуна тоже согрешила? От бессилия я тихо заплакал. Что я мог поделать? Змея ползла прямо к Ямуне. Один из мальчишек сказал:
— Эта сука вдова осквернила статую в храме. Вот змея и приползла к ней.
Састри кивнул в знак согласия, потом покосился на меня:
— От Бога ничего не скроешь. Говорят, у него глаза, как у змеи.
Я в ужасе оглядел землю под ногами.
Змея остановилась, свернулась кольцом, раздула свой клобук и осмотрелась. Это был наг. Я остолбенел.
— Ха! Кобра, кобра! — в один голос зашипели мальчишки.
Я вскочил, но Састри усадил меня обратно. Наступила тишина, и мы увидели ужасное — наг пополз к Ямуне. Я принялся молиться, мальчишки тоже.
Школьный учитель обнял Ямуну, но видно, это было для нее уже чересчур. Она встала, но не обернулась и ничего не заметила. Потом опять села.
Теперь наг стал ощупывать ртом камень. Его тело влажно светилось в сумерках. Меня затрясло. Даже Састри, казалось, потерял дар речи.
Учитель снова обнял Ямуну, и тут у меня промелькнула искорка надежды — сейчас она опять вырвется от него и тогда уж точно заметит нага — ведь он так близко, у самых ее ног. Я возопил к Богу. Но нет — Ямуна только ближе придвинулась к учителю, обняла его и положила ему голову на плечо.
Тогда я вскочил и, прежде чем успел понять, что делаю, ринулся к ней. Чьи-то руки пытались меня задержать, но я пробился и, выскочив с той стороны стены, на бегу заорал:
— Айо-о-о, Ямуна! Там Кобра, кобра!
