Читаем Последний вагон онлайн бесплатно

Поезд тронулся. За окном проплывали бледные глазницы вокзальных построек, под стройными рядами фонарей дорожного освещения тянулись одна к другой световые кляксы. Все это мелькало, вспыхивало и гасло, и, в конечном итоге, оставалось где-то там, позади. Перестук колесных пар, сначала робкий и беспорядочный, постепенно наращивал силу и темп, собирая разноголосицу и хаос в знакомую каждому путнику мелодию магистрального движения, увенчанную протяжным тепловозным гудком.

Скоро оконное стекло поглотила безлунная ночь, придав ему свойства черного зеркала. И в этом новоявленном зеркале, в слегка приглушенных тонах, возник образ уставшего от дневных забот среднего возраста и телосложения мужчины. Он сидел в одиночестве за столиком купе и с задумчивым видом, лениво бряцал ложечкой о стенки стакана в подстаканнике: помешивал чай. Изредка непроницаемую тьму за окном рассеивали тусклые пятна скудно освещенных полустанков и переездов. В эти недолгие мгновения мужчина в черном зеркале окна становился полупрозрачным и выглядел призраком, скользящим в пространстве между небом и землей, между временами и реальностями. Одиноким путником в поезде был я.

Вагон мерно покачивался, в купе было тепло, а на душе покойно. Глаза мои смыкались, потому время от времени приходилось встряхивать головой, хлопать себя по щекам и тереть уши. Уснуть и проспать свою станцию, до которой оставалось не больше часа хода, было бы крайне неприятно, да и попросту глупо.

Из состояния полудремы меня вывел неожиданный гость. Я вздрогнул, когда входная дверь, с характерным рокотом скрытых под обивкой подшипников, открылась. В купе ввалился парень в выцветшей брезентовой ветровке, в военных галифе, в запыленных юфтевых сапогах, в синей форменной фуражке с железнодорожной кокардой.

– Мальчика не видели? – сходу спросил железнодорожник хриплым, не то от болезни, не то от усталости голосом.

Я не успел опомниться, как он сделал шаг в купе, быстро окинул взглядом верхние полки.

– Три годика, – сказал он, показывая рукой рост ребенка: – Маленький совсем. В серых штанишках и пестрой, со слониками, рубашонке.

Я лишь виновато пожал плечами:

– Извините, не следил.

Парню лет двадцать пять. Русый курчавый его чуб выбивался из-под фуражки, нос с горбинкой, усы торчком, крупный, похожий на пятку подбородок гладко выбрит. Эти черты, эти глубокие карие глаза под густыми чуть вздернутыми бровями, этот усталый взгляд, все это казалось мне до боли знакомыми. Но где и при каких обстоятельствах я мог прежде видеть этого человека, припомнить не удавалось.

Убедившись, что в купе, кроме меня, никого нет, железнодорожник уселся на диван напротив, опустил голову.

– Сын? – поинтересовался я.

Он взглянул на меня отрешенно, но тут же вздрогнул, отпрянул, словно испугавшись, и уставился уже, удивленно раскрывши рот.

– Сын, – сказал он, разглядывая меня, словно я инопланетянин. – Сын, – повторил он с ярко выраженной утвердительной интонацией, и по его лицу пробежала слабая беспомощная улыбка.

Он вдруг поднялся на ноги, и теперь смотрел на меня сверху вниз. Лицо его не прибывало в равновесном состоянии, а ежесекундно менялось. Только что он улыбался, и вот уже готов был зарыдать, но внезапно взорвался необъяснимой радостью, граничащей с восторгом. Следом замер, на лбу проявились морщины, будто в этот миг ему пришлось в уме извлекать квадратный корень из пятизначного числа. Но и в задумчивости пребывал он лишь краткое мгновенье: новая волна веселья накатила и увлекла его.

– Я, – протяжно заговорил он, вновь делаясь безмерно грустным, – все понял.

Я смотрел на гостя с изумлением. Доселе не доводилось мне видеть столь причудливой игры чувств, не встречались мне люди, способные столь быстро и радикально преображаться.

Он протянул дрожащую руку и легонько коснулся моего плеча. Я не стал отстраняться, потому что не видел в этом странном человеке никакой угрозы.

– Мне пора, – сказал он, и его глаза… Я не уверен, поскольку он тут же отвернулся и направился к выходу, но глаза его как будто наполнились влагой.

– Куда же вы? Постойте! – крикнул я ему вслед. – Я помогу вам! Вместе мы непременно отыщем вашего мальчика. Вы к начальнику поезда обращались?

Я вскочил, бросился было за ним, но, скоро сообразив, что иду по коридору в носках, вернулся в купе. Пока я обувался, парень успел покинуть вагон. Справившись с обувью, я бросился догонять незадачливого папашу, но достигнув тамбура, нашел его пустым. Подергав ручку перехода, обнаружил, что дверь заперта, а из зеркальной черноты ее стекла на меня ошалело таращилось мое собственное отражение. В это мгновение я осознал, что стою в заднем тамбуре последнего вагона поезда.

– Вы в порядке, гражданин? – вырвал меня из прострации голос проводницы.

Не сообразив сразу, откуда она взялась, я осмотрелся и обнаружил себя стоящим посреди коридора, заслонивши этой дородной женщине проход.

– А куда этот железнодорожник ушел? – спросил я, кивая в сторону тамбура.

– Да чтоб тебя!.. Опять в мою смену! – едва слышно досадливо прошептала проводница, и тотчас, уже обращаясь ко мне, заботливо сказала: – Никуда не ушел. Не было его. Показалось вам, померещилось. Сами посудите – наш вагон последний, дальше идти некуда. Ступайте-ка лучше в купе, прилягте, отдохните. Вы не волнуйтесь, я разбужу, как подъезжать станем.

Делать нечего, я вернулся в купе, но не прилег и дверь закрывать не стал. Так и сидел, всматриваясь в далекие всполохи зарницы за окном, а при любом постороннем шуме вздрагивал и выглядывал в коридор, дабы справиться о причинах. Лишь убедившись, что это проводница уронила на металлический разнос увесистую связку ключей, или то попутчик из соседнего купе просеменил по коридору и щелкнул дверью туалета, я успокаивался и вновь усаживался у окна.

– Не спите? – остановившись напротив моего купе, сказала проводница. – Минут сорок еще ехать, прилегли бы.

– Спасибо, я лучше так, – отозвался я.

Проводница вошла в купе, забрала пустой стакан со стола, собралась восвояси.

– Я слышал, – сказал я негромко, – как вы прошептали, что, мол, опять в вашу смену. Он что, часто приходит? За этим есть какая-то история?

Проводница на мгновенье замерла, медленно повернулась, посмотрела на меня с жалостью.

– Случается, – сказала она. – Только это между нами…

Я кивнул.

– Лет тридцать, говорят, он на этом маршруте в последнем вагоне безобразничает, – продолжила она шепотом. – Все, говорят, сына разыскивает. Сам, видно, виноват, что душа его неприкаянная теперь места себе не находит. Мы и святой водой вагон окропляли, и батюшку приглашали – молитву читал, не помогло. А две недели назад призрак этот окаянный одного пассажира до инфаркта довел. На вашей станции сняли, в реанимацию увезли.

Проводница ушла. Приближение города чувствовалось не только интуитивно, но и было вполне осязаемо. Освещенные участки за окном попадались все чаще: полустанки, поселки, переезды, фары машин на трассе неподалеку, заправочные станции, рекламные щиты… И мое отражение в черном зеркале окна скользило над этой полусонной реальностью.

Поезд замедлил ход. Я решил, что пора готовиться к выходу – закинул за спину холщевый рюкзачок с пожитками, прошел в тамбур. Там уже суетилась другая, молоденькая проводница в черной юбке и белой сорочке. Куда подевалась та полная женщина в синей униформе, что по секрету поведала мне историю призрака, было непонятно. Впрочем, в поездах дальнего следования ночные пересмены проводников непредсказуемы. Возможно, подумал я, одна легла отдыхать, а напарница приняла дежурство до утра.

– Мужчина, в сторонку, пожалуйста, – попросила проводница, дабы я не мешал ей открывать дверь.

Я посторонился. Поезд уже ехал со скоростью человеческого шага, когда в открытый тамбур ворвалась прохлада летней ночи.

Пассажирские поезда бывают столь длинными, что высокие платформы достаются лишь первому десятку вагонов. Хвост состава, и особенно последний вагон, зачастую останавливается едва ли не за пределами станций. Я бодро спустился на платформу и, почувствовав под ногами земную твердь, ощутил, наконец, близость дома, контрастного душа и тепленького местечка в постели под боком у заспанной жены. Вздохнув полной грудью, я огляделся и замер от неожиданности. Впереди, там, где полагалось находиться зданию вокзала, виднелась постройка с двускатной крышей, венчающим ее куполом, похожим на тюбетейку, и колоннадой у выхода на перрон. Получалось, что до города я не доехал, вышел на какой-то промежуточной станции.

Вагон закрыли, едва я его покинул, потому вернуться без помощи проводницы не было никакой возможности.

– Эй! – крикнул я, в надежде, что проводница меня услышит и впустит назад. – Откройте! Это не моя станция!

Ответом мне была тишина. Я отступил чуть назад, окинул взглядом состав, в надежде обнаружить открытый вагон. Однако поезд оказался наглухо задраенным, будто готовился к погружению на морское дно.

– Откройте! – закричал я еще громче и принялся барабанить кулаком по двери.

Никто не отозвался, а поезд, между тем, вздрогнул всем своим могучим металлическим телом, заскрипел, застонал, и медленно покатился вперед, не простояв на этом забытом богом полустанке и полной минуты.

– Да что же вы делаете, изверги?! – кричал я вслед уходящему составу.

Ночь, пустая платформа, тусклый свет бездушных фонарей, и тишина, едва-едва разбавленная раскатами далекого грома. Зарницы плескались над горизонтом, а воздух, пропитанный креозотом, казался густым и влажным.

Створки массивных дубовых дверей были распахнуты настежь. Я вошел в здание вокзала, осмотрелся. Ни души. Странное дело, но до сих пор я не встретил ни одного человека на этой станции без названия: вывеска с топонимом на глаза тоже пока не попалась.

По обе стороны от сквозного прохода, вверху, под самым потолком, среди пафосной советской лепнины горели тусклым светом две матовые полусферы дежурного освещения. Вдоль глухих стен стояли скамейки на фигурных чугунных ножках, стилизованных под львиные лапы. Нечто подобное доводилось видеть в городском парке. Те скамьи называли винтажными, и они редко пустовали в сезон. Окошко кассы, обнесенное железной решеткой, заперто. Рядом, на экране справочного автомата пожелтевший тетрадный листок с надписью химическим карандашом – «Не работает». Складывалось впечатление, что место это покинуто навсегда и лишь по рассеянности уходившие люди не погасили за собой свет.

Все это выглядело странным и не поддавалось логическому объяснению. Я уселся на винтажную скамейку и пытался рассуждать здраво: если здесь остановился поезд дальнего следования, то это достаточно крупный населенный пункт. Таких на этом отрезке железнодорожной ветки было всего два, и на обоих, я это отчетливо помнил, поезд покорно останавливался и добросовестно выстаивал на каждой не менее трех минут. К тому же, несмотря на ночь, на обеих станциях было достаточно людно. Здесь же сошел я один, поезд немедленно уехал, а сама станция будто вымерла.

Рассудив, в конце концов, что сидение на скамье в пустом зале ожидания никоим образом не ускорит мое попадание домой, я решил выйти на привокзальную площадь, в надежде поймать такси. Впрочем, даже будучи очень далеким от извозного бизнеса, я прекрасно осознавал, что около такого тоскливого места таксист, будь он в здравом уме, вряд станет дожидаться клиента.

Массивная дверь, ведущая на улицу, поддалась на удивление легко, а едва распахнулась, по глазам ударил солнечный свет. От неожиданности я вздрогнул и отступил назад, оглянулся. За открытой на перрон дверью по-прежнему простиралась угрюмая ночь. Я почувствовал, как ожили на голове волосы, как по спине волной пробежали мурашки.

– Что за!.. – невольно вырвалось из меня.

Какое-то время я попеременно глядел на ночной перрон и дневную улицу. Если то, что прежде происходило со мной этой ночью, еще худо-бедно вмещалось в устоявшиеся рамки привычного мира, то граница дня и ночи по линии забытого богом и людьми вокзала, самым бессовестным образом игнорировала пределы реальности.

Сделав шаг к двери, ведущей на улицу, я остановился. В этот момент пришло осознание простой истины – я жалкий трус. От одной только мысли, что переступив порог этого вокзала, я никогда не смогу вернуться домой, мне сделалось дурно, затряслись руки, отказались слушаться ноги.

Я снова уселся на скамью: понадобилось время, чтобы осмыслить происходящее. Когда мне бывает страшно, я «прячусь в домик». Я становлюсь ниже травы, тише воды, и существую так ровно до тех пор, пока кто-то, кто смелее меня, не объявит, что опасность миновала. В этом тяжело признаваться даже самому себе, но, увы, это так, это горькая правда – я трус.

То, что физика мира полетела ко всем чертям, заботило меня меньше всего. Я умозрительно искал выход из той данности, в которую попал, и не находил его. Я чувствовал себя парашютистом, выброшенным из самолета. Вернуться на борт уже не было никакой возможности. Оставалось смириться и падать. Какой будет встреча с землей – зависело и от меня самого, и от укладки парашюта, и от капризов погоды, и от места приземления. Все, что требовалось на первом этапе – это вовремя дернуть кольцо. Но прежде предстояло найти, нащупать эту заветную деталь экипировки.

Как бы ни было страшно выходить из «домика», я сделал это. Однако окончательно побороть трусость не удалось, потому отправился я не на дневную сторону, а снова погрузился в липкую предгрозовую ночь. Я пришел оттуда, потому естественным желанием было вернуться. Где-то там, в городе, в эту ночь был погружен мой собственный дом, моя жена и мой маленький Егорка. К тому же я надеялся увидеть, как свет встречается с тьмой. Где, в каком месте пролегла граница? Я хотел определить, хотя бы на глазок, насколько станет опасен переход, если избежать его не удастся. Или обойти здание вокруг, что позволило бы мне иметь большую ширину обзора, а, значит, и больше времени на принятие решений.