Читаем Последний Мессия онлайн бесплатно
В давно ушедшие времена человек пробудился в ночи и огляделся.
Он увидел себя обнаженным перед космосом и бездомным в собственной плоти.
Все вещи, затаившиеся перед его испытующей мыслью, чудо чудес, ужас ужасов, развернулись в его разуме.
Тогда проснулась женщина и сказала, что пришло время пойти и убить что — нибудь. И он взял свои лук и стрелы, плод союза духа и руки, и вышел под звезды.
Но как только звери пришли к водопою, где он привычно поджидал их, он почувствовал уже не прыжок тигра в своей крови, но великий псалом о братстве в страдании меж всем живым.
В тот день он не вернулся с добычей, и, когда его нашли следующей луной, он сидел у водопоя мертвым.
Что же произошло? Брешь в единстве жизни, биологический парадокс, чудовищность, абсурд; губительная природа хватила через край. Жизнь промахнулась мимо цели и взорвала саму себя. Один вид оказался перевооружен: дух делает всемогущим, но в равной степени угрожает самому благополучию. Его оружие подобно мечу без рукояти с обоюдоострым лезвием: владеющий им должен обратить один край против себя.
Несмотря на новое зрение, человек все еще был укоренен в материи, а его душа привязана к ней и подчинена ее слепым законам. И, оглядев материю как чужак, он сравнил себя со всеми явлениями, узнал и увидел свои жизненные процессы.
Он явился в природу незваным гостем, тщетно простирая руки в примирении со своим создателем: Природа больше не отвечала, она сотворила чудо с человеком, но после не знала его. Он потерял право пребывания во вселенной, вкусил от Древа Познания и был изгнан из рая. Он овладел окружающим миром, но проклял эту свою власть, купленную ценой гармонии души, невинности, внутреннего мира в объятьях жизни.
Он остался со своими видениями, преданный вселенной, в изумлении и страхе.
Зверь тоже хорошо знал страх, страх грозы и львиного когтя. Но человек испугался самой жизни, существования. Жизнь была для зверя игрой силы, в ней были тепло и игры, борьба и голод, а после — склонение перед порядком вещей. В звере страдание ограничено, в человеке оно отворяет страх перед миром и отчаяньем жизни. Даже когда ребенок сплавляется по реке жизни, рев водопада смерти звучит у долины все ближе и неистовствует над ее радостями. Человек озирает землю, и она дышит как огромные легкие. Когда она выдыхает, восхитительная жизнь лезет из всех пор и тянется к солнцу, но, когда она вдыхает, стон проходит сквозь эту массу и тела падают на землю градом. Не только свой день увидел он, кладбища вставали перед его взором, стенания осевших тысячелетий звучали перед ним из жутких распавшихся обликов, погребенных снов матерей. Занавес будущего открыл кошмар вечного повторения, бессмысленной растраты органической материи. Страдания миллиардов людей открыли в нем врата жалости из-за попрания требования справедливости, его глубочайшего принципа.
Он видит себя возникшим в утробе матери, он поднимает руку, и она имеет пять ветвей: откуда же это дьявольское число пять, и как оно связано с моей душой? Он больше не очевиден для себя самого, он трогает свое тело и испытывает страх: это ты, и ты простираешься до сих пор и не далее. Он несет еду в себе: вчера это был зверь, который мог мчаться по округе, теперь я высосал его и сделал частью меня, где же мои конец и начало? Все вещи связаны причиной и следствием, и все, что он хотел постигнуть, раскрылось перед его испытующей мыслью. Вскоре он увидел механику даже в самом родном и дорогом — улыбке его возлюбленной; есть и другие улыбки — порванного ботинка. В конечном счете, все особенности вещей есть только для него, ничего не существует само по себе, мир — прозрачное эхо его голоса, ему хочется кричать и извергнуть самого себя вместе с нечистой едой, он чувствует надвигающееся безумие и желает найти смерть прежде, чем потеряет даже такую способность.
Но когда он встает перед неизбежностью смерти, он осознает свое естество, и космическое значение предстоящего шага. Его творческое воображение строит новые, ужасные перспективы за гранью смерти, и он видит, что убежища не найти. Теперь он может различить очертания биолого-космических рамок: он беспомощен во вселенской тюрьме и брошен среди бездны возможностей.
С этого момента он находится в состоянии непрерывной паники.
Это чувство космической паники является ключевым для каждого человека.
Действительно, роду суждено погибнуть так скоро, и всякое эффективное сохранение и продление жизни исключено, в то время как все внимание и энергия индивида направлены на то, чтобы вынести и продлить это катастрофическое напряжение.
Трагедия вида, ставшего непригодным для жизни путем переразвития одной способности, не ограничивается человеком. Так, считается, что некоторые олени в палеонтологические времена стали жертвой приобретения слишком тяжелых рогов. Мутации слепы, они случаются вне связи с интересами окружающей среды.
В депрессивных состояниях разум может рассматриваться как такой рог, во всем своем великолепии только прижимающий носителя к земле.
Почему же тогда человечество не вымерло давным-давно во время великих эпидемий безумия? Почему лишь немногие индивиды гибнут из-за неспособности выдержать напряжение жизни, если мышление дает им больше, чем они могут вынести?
История культуры, как и наблюдение за нами самими и другими, дает следующий ответ: большинство людей учатся спасаться, искусственно ограничивая содержание своего сознания.
Если бы гигантский олень время от времени обламывал выступающие части своих рогов, это помогло бы ему выжить. В лихорадке и постоянной боли, в предательстве своей главной идеи, исключительной сути, ибо рукой создателя он был призван быть рогоносцем меж диких зверей. Выигрыш в продолжительности жизни оборачивается проигрышем в значительности и величии; это продолжительность без утверждения, движение вперед через собственную гибель, саморазрушение в священной воли крови.
Назначение и гибель гигантского оленя и человека одни, трагический парадокс жизни. В своем Bejahung (нем. утверждении), последний Cervis giganticus (в современной палеонтологии Megaloceros giganteus) носил знак своего рода до конца. Человек спас себя. Это означает более или менее осознанное подавление разрушительного избытка сознания. Этот процесс постоянен при пробуждении и в активные часы, это требования социальной адаптации и всего, что обычно считается здоровьем и нормальной жизнью.
Психиатрия работает, исходя из допущения о «здоровом» и жизненном как самого важного для личного плана. Депрессия, «страх жизни», отказ от еды и прочее неизменно трактуется как болезненное состояние, требующее лечения. Однако такие вещи являются посланием глубинной, непосредственной сути жизни, горьких плодов гениальности мысли или чувства в корне антибиологических тенденций. Это не болезнь души, но сбой защиты или отказ от нее, как воспринимаемой — верно — как предательство высокого потенциала эго. Вся видимая нами жизнь изнутри и снаружи опутана репрессивными механизмами, социальными и индивидуальными; они могут быть прослежены в формулах повседневной жизни. Хотя они принимают различные, многообразные формы, можно выделить, по меньшей мере четыре основных типа, встречающиеся в любой возможной комбинации: изоляция, анкеровка (постановка на якорь), отвлечение и сублимация.
Под изоляцией я подразумеваю полное вытеснение из сознания всех беспокоящих и разрушительных мыслей и чувств. (Энгстрем: «не надо думать, это только путает»). Совершенный и наиболее жесткий вариант бытует среди врачей, которые из самозащиты смотрят только на технический аспект своей профессии. Это также может вести к обычному хулиганству, как среди убийц или студентов-медиков, когда чувство трагической стороны жизни устраняется средством насилия (игра в футбол головами трупов и подобное).
В повседневном взаимодействии изоляция проявляется в основном коде взаимного молчания: прежде всего по отношению к детям, поэтому они не пугаются бессмысленности только начинающейся для них жизни, а сохраняют иллюзии до момента, когда будут способны расстаться с ними. Дети, в свою очередь, не беспокоят взрослых неуместными напоминаниями о сексе, туалете и смерти. Среди взрослых это правила «такта», этот механизм хорошо иллюстрируется удалением с улицы плачущего человека с помощью полиции.
Механизм анкеровки также используется с раннего детства; родители, дом, улица задают направления ребенку и дают чувство уверенности. Эта область опыта первая и, возможно, наиболее счастливая защита от «космоса», который мы приходим познать в своей жизни, факт, который, несомненно, также объясняет столь обсуждаемую «инфантильную привязанность»; вопрос о сексуальной испорченности здесь не важен. Когда ребенок позднее открывает для себя эти свидетельства как «условные» и «эфемерные», он впадает в замешательство и тревогу и срочно ищет новую анкеровку. «Осенью я пойду в школу». Если замещение каким-либо образом проваливается, кризис доходит до фатального состояния, которое я называю анкерной судорогой: он обращается к мертвым ценностям, пытаясь по возможности скрыть от себя и других тот факт, что они не работают, и становится духовно несостоятельным. В итоге устойчивая неуверенность, «чувство неполноценности», гиперкомпенсация, беспокойство.
Поскольку это состояние подпадает под определенные категории, оно приводит субъекта к психоаналитическому лечению, цель которого в завершении перехода к новым анкеровкам.
Анкеровку можно охарактеризовать как фиксацию точек, построение стен вокруг хаоса сознания. Обычно неосознанная, она может быть сознательной (некто «принял цель»). Полезные анкеровки поощряются публично, тех, кто «всецело жертвует собой» ради своей анкеровки (работы, дела) боготворят. Некто создал мощный бастион против распада жизни, и остальным предлагается набраться от него сил. В крайней форме, как умышленное действие, это встречается среди «разлагающихся» любовников («нужно вовремя жениться, и ограничения придут сами»). Так он устанавливает необходимость в своей жизни, подвергая себя очевидному злу, но достигая успокоения нервов за высокими стенами от чувствительности к жизни, грубость которой возросла. Ибсен показывает яркие примеры Ялмара Экдала и кандидата Молвика (пьеса «Дикая утка»); нет никакой разницы между ними и столпами общества, кроме практико-экономической непродуктивности первых.
Каждая культура это большая, упорядоченная система анкеровок, построенная на фундаментальных основаниях, основных культурных идеях. Средний человек имеет дело с коллективными основаниями: личность строит себя сама, человек с характером завершает постройку, более или менее заземленного к унаследованным основаниям (бог, церковь, государство, мораль, судьба, законы жизни, народ, будущее).
Чем ближе к фундаменту определенный элемент, тем опаснее его трогать. Здесь обычно имеется прямая защита законами и угрозой наказания (инквизиция, цензура, консервативный подход к жизни).
Надежность каждого сегмента зависит от того, насколько хорошо видна его фиктивная натура или от признания его необходимым. Поэтому религиозное воспитание в школах поддерживают даже атеисты, которые не знают другого способа социализации детей.
Когда люди осознают фиктивность или ненужность сегментов, они стремятся заменить их другими («время жизни истин ограничено»), отсюда проистекает все духовное и культурное разнообразие, которое, наряду с экономикой, формирует динамическое содержание мировой истории.
Жажда материальных благ (власти) не то же, что прямое наслаждение богатством; ведь никому не усидеть на двух стульях и не съесть больше того, что насыщает.
Скорее, ценность жизненного успеха в богатых возможностях для анкеровок и отвлечения.
Как в случае с коллективными, так и в случае с индивидуальными анкеровками, когда сегмент рушится, наступает кризис в ближайших сегментах основ.
Во внутренних кругах, защищенных внешними рамками, такие кризисы проходят ежедневно и довольно безболезненно («разочарования»); бывает даже игра с анкерными ценностями (остроумие, жаргон, алкоголь). Однако в таком спектакле можно случайно сорвать покров между забавой и ужасом.
Самые основополагающие основания изредка замещаются без великих социальных потрясений и риска полного распада (реформация, революция).
В такие времена индивиды довольствуются только личными способами анкеровки и число самоубийств растет. Происходят депрессии, эксцессы и суицид (германские офицеры после войны, китайские студенты после революции).
Другой недостаток системы заключается в том, что различные опасности часто требуют различных оснований. Общая логическая суперструктура приводит к столкновениям между несовместимыми способами чувствовать и мыслить. Тогда в разрывах сквозит отчаянье. В таких случаях личность может стать одержимой деструктивной радостью, она подрывает искусственный аппарат своей жизни и начинает освобождаться от него с восторженным ужасом. Ужас связан с потерей ценностей, восторг — в гармонии и идентификации себя с глубочайшей тайной нашей природы, биологической несостоятельностью, вечной предрасположенностью к гибели.
Мы любим анкеровки за то, что они спасают нас, но мы также ненавидим их за ограничение нашего чувства свободы. Когда мы чувствуем силу, мы наслаждаемся тем, чтобы вместе захоронить устаревшие ценности. Материальные объекты имеют символическое значение (радикальный подход к жизни).
Когда человек устранил видимые анкеровки из своей жизни, сохранив положение только бессознательных, он называет себя освобожденной личностью.
Популярным способом защиты является отвлечение. Некто ограничивает критические рамки постоянной погоней за впечатлениями. Это типично для детства; без отвлечения, ребенок также невыносим для себя самого. «Мама, что мне делать?» Маленькая английская девочка посещает норвежских теток, входя в комнату, и говорит «Что происходит?». Медсестры достигли виртуозности: смотри, собачка! Смотри, они рисуют замок! Это явление слишком знакомо, чтобы требовать лишней иллюстрации. Отвлечение является тактикой жизни «высшего общества». Его можно сравнить с летательным аппаратом — он сделан из тяжелого материала, но воплощает принцип, сохраняющий его в воздухе. Он должен всегда находиться в движении, поскольку лишь воздух сохраняет его летящим. Пилот может расслабиться, но грядет кризис, как только с двигателем что-нибудь случится.
