Читаем Последний гамбит онлайн бесплатно

© Публикуемые материалы являются достоянием Русской культуры, по какой причине никто не обладает в отношении них персональными авторскими правами. В случае присвоения себе в установленном законом порядке авторских прав юридическим или физическим лицом, совершивший это столкнется с воздаянием за воровство, выражающемся в неприятной “мистике”, выходящей за пределы юриспруденции. Тем не менее, каждый желающий имеет полное право, исходя из свойственного ему понимания общественной пользы, копировать и тиражировать, в том числе с коммерческими целями, настоящие материалы в полном объеме или фрагментарно всеми доступными ему средствами. Использующий настоящие материалы в своей деятельности, при фрагментарном их цитировании, либо же при ссылках на них, принимает на себя персональную ответственность, и в случае порождения им смыслового контекста, извращающего смысл настоящих материалов, как целостности, он имеет шансы столкнуться с “мистическим”, внеюридическим воздаянием.

1991 год был временем, когда большинство проявляло интерес к текущей борьбе разных политических сил в обществе и в КПСС за придание реформам той или иной направленности. Поэтому та часть общества, которая считала себя небезучастной к дальнейшим судьбам Родины, регулярно смотрела телевизор, покупала и выписывала множество газет, в которых одни агитировали за одно, другие — за прямо противоположное. Во множестве публикаций авторов, почувствовавших свою неподконтрольность ЦК и КГБ, встречались и глубокие размышления, но хватало и всякого вздора, проистекавшего из начавшейся коммерциализации прессы, издатели которой стремились поднять тиражи — и доходы — путём привлечения внимания ко всякой вычурности и разнородной «экзотике». Таково было то время.

Вечером, в пятницу 28 июня 1991 года, по завершении рабочей недели группа товарищей ехала на дачу, дабы отдохнуть на природе и вне городской суеты обменяться мнениями о происходящих событиях и их направленности. Заодно вместе со всяким чисто дачным скарбом прихватили с собой и не прочитанные за неделю газеты. Среди них оказался ленинградский еженедельник «Час пик» от 24 июня 1991 года № 25 (70). В нём внимание привлекла страница, заполненная картинками «Исторического пикника им. Артемиды».

Проскользнула мысль: «Что бы это значило: неужто больше нечем газетные полосы заполнить?» Но дел, которые в те времена представлялись более важными, было полно, и от вопроса «что бы это значило?» — отмахнулись: «Потом разберёмся?»

Потом настало 13 августа, и кто-то принёс выпуск всё того же еженедельника «Час пик» от 5 августа № 31 (76), в котором целый разворот был заполнен картинками и текстами под общим заголовком «Оборонный пикник». Опять встал вопрос: «Если „пикники“ в „ЧП“ входят в систему, то, что это за „система“, и что она в них выражает?» Потом, 19 августа 1991 года «грянул путч», и о «ЧП» с его «пикниками» на некоторое время забыли. О них напомнил, уже после беловежского сговора, журнал «Молодая гвардия», поместивший картинки «Исторического пикника» в номере 1-2 за 1992 г., но с комментариями под общим заголовком: «Масоны о путче знали всё заранее».

После этого о «пикниках» и тому подобных казалось бы бессмысленных (бессмысленных, если рассматривать прямой смысл, а не символически-иносказательный) публикациях уже помнили всегда. И обменивались мнениями о них с разными людьми: как в России, так и за её рубежами. Причем вопрос «что бы это значило?» в отношении подобных явлений в СМИ собеседники часто поднимали сами по своей инициативе.

Тем временем появился третий «Пост исторический пикник», и снова — в еженедельнике «Час пик» от 17 августа 1992 года № 33 (130), словно нарочно накануне годовщины путча.

Разговоры на тему «странных» рисунков и текстов продолжались. И, в конце концов, Виктор Владимирович Пчеловод (это у него такая фамилия, а по профессии он кровельщик — проще говоря, ставит «крыши» и правит «крыши», которые съехали или изначально были поставлены неправильно) в свободное от основной работы время, устав от нескончаемого устного обсуждения одних и тех же картинок и казалось бы бессмысленных текстов, решил материалы общей устной дискуссии изложить письменно. Что у него получилось — судить читателю.

Редакторы к оригинальному тексту Виктора Владимировича, выражающему итоги коллективных наблюдений, размышлений и творчества, добавили пояснения в сносках некоторых обстоятельств и терминов.

16 декабря 2001 года.

Вторая редакция отличается от первой, изданной в конце декабря 2001 г., исправлением замеченных опечаток и ошибок; внесением в текст освещения вопросов об обратимости векторов целей и векторов ошибки управления в разных концепциях управления и о соответствующем переходе отрицательных обратных связей в положительные и наоборот, которые остались в умолчаниях в первой редакции. Добавлены новые сноски.

1 июня 2002 года.

В то сырое сентябрьское утро мой добрый приятель и сосед-квартирант Шерлок Ромеро Холмс был особенно неразговорчив. Мы едва перекинулись парой фраз во время завтрака, накрытого госпожой Гудзон с её обычной чопорной пунктуальностью ровно в 8.45. За последние несколько лет мы оба привыкли завтракать поздно — загруженность работой частенько заставляла нас засиживаться далеко за полночь, а отвратительный лондонский климат и загазованность городских улиц начала третьего тысячелетия никак не располагали к ранним моционам и пикникам. Боюсь показаться брюзгливым, но за последнее столетие Лондон, как, впрочем, и почти все остальные столицы мира, резко изменился к худшему.

После завтрака, вот уже добрых полчаса Холмс молчаливо изучал целую кипу газет, попыхивая своей любимой трубкой из вишневого дерева. Я же быстро пролистал утренний выпуск «Дэйли телеграф», поверхностно скользя глазами по привычно броским, сразу отбивающим охоту к чтению заголовкам, и лишь на несколько мгновений задержался в секции головоломок, кроссвордов и шахматных задач. Чтение газет давно уже стало для меня занятием совершенно пустым и докучливым, не более, чем традиционным утренним ритуалом, только по недоразумению унаследованным нами от наших идеалистических предков, когда-то наивно поверивших в его исключительную полезность. Тем удивительнее было сосредоточенное внимание, с которым Холмс изучал лежавшие перед ним газеты. Наконец, он откинулся на спинку кресла и, пуская из трубки кольца голубоватого дыма, погрузился в то состояние отрешенной задумчивости и полузабытья, которое всегда сопутствовало у него неимоверной, почти сократовской, концентрации мысли. Мне очень не хотелось прерывать его, но в конце концов любопытство взяло верх и я не сдержался.

— Нашли что-нибудь интересное в сегодняшней прессе, дорогой Холмс?

— Все зависит от читателя, дружище Ватсон, — загадочно ответил он, искоса посмотрев на меня, и тут же снова погрузился в раздумья.

Признаться, мне не терпелось узнать мнение Холмса об одном, всем хорошо известном событии, но я не решался спросить его о нём напрямую. Я был уверен, что его выдающийся аналитический ум не мог пройти мимо загадки, вот уже вторую неделю будоражившей внимание всех обитателей нашей планеты. Но мне так же хорошо было известно, что Холмс не любил распространяться на темы, выходящие за пределы его компетенции, или рассказывать о еще не раскрытых им преступлениях.

— Мы почти не виделись в последний месяц, а тем временем произошло немало любопытного в мире, — снова осторожно попытался я завязать беседу, — к тому же сегодня — суббота и у меня нет дел в редакции.

— Ах, Ватсон, как же вы любите ходить вокруг да около! Спрашивайте уж напрямую, — точно угадав мои мысли, несколько раздраженно ответил Холмс.

Начало было довольно обескураживающим, но и отступать было уже явно поздно.

— Вы, как всегда, угадали, Шерлок, меня интересует, что вы думаете о последних террористических актах в Соединенных Штатах. Это ли не преступление века! Тысячи жертв, неслыханные разрушения, потрясающая наглость и согласованность действий преступников на глазах у всего мира и, одновременно — полная растерянность правительства, отсутствие сколько-нибудь ясного следа, могущего привести к поимке и наказанию виновных. Уверен, что господам из ФБР это дело окажется не по зубам! Оно словно создано для вас, дорогой Холмс. Кто еще, кроме вас, способен распутать этот загадочный конспиративный клубок! — попытался я польстить моему другу и, таким образом, расположить его к беседе. Его ответ, однако, совершенно потряс меня.

— Вы ошибаетесь, Ватсон, — раскрытие этого преступления по плечу любому школьнику или подмастерью, мне в нём расследовать нечего. Господа же из ФБР, не сомневаюсь, прекрасно информированы об авторах этого злодеяния.

— Но позвольте, Холмс, почему же тогда они не арестуют преступников?

— Будьте спокойны, они обязательно это сделают… и почти наверняка арестованные не будут иметь никакого отношения к событиям 11-го сентября.

Мое недоуменное молчание тягостно повисло в почти абсолютной тишине скромно обставленной антиквариатом гостиной. Было слышно лишь глухое тиканье миллеровских настенных часов, показывавших уже девять минут одиннадцатого. Холмс счел нужным объясниться.

— Надеюсь, Ватсон, вы не принимаете всерьез версию о причастности мусульман к этому акту агрессии?

— Признаюсь, я не знаю, что и думать. Все газеты и каналы телевидения только и трезвонят об Осаме бен Ладене и руководимых им террористах. Антиарабская истерия раздувается изо всех сил. С другой стороны, многие еще отлично помнят, как в 1995 году, после взрыва здания ФБР в Оклахоме, несмотря на аналогичную истерическую реакцию американских средств массовой информации, выяснилась полная непричастность «лиц арабской национальности» к этой трагедии. К тому же, хорошо известно, что, начиная с 1979-го года, и вплоть до самого последнего времени, само ЦРУ «выращивало» талибов и бен Ладена, которых по-моему, кто-то использовал в данных событиях втемную. Так что я затрудняюсь построить сколько-нибудь стройную версию событий.

— Что ж, поздравляю вас, дружище. Самостоятельность мышления, осмотрительность и способность не делать скоропалительных выводов на основе зыбких предположений и информации из непроверенных источников — отменные качества хорошего аналитика. Жаль только, что эти качества давно уже вышли из моды, по крайней мере, в политических и в журналистских кругах.

— А какова ваша версия, Холмс? Не станете же вы всерьез утверждать, что похищения и взрывы были организованы самими американскими спецслужбами?

— Как знать, как знать…, — промолвил мой друг и снова надолго умолк, погруженный в какие-то собственные глубокие размышления.

Я знал Холмса уже многие годы и научился уважать его тонкий аналитический ум, решительный, волевой характер и безукоризненную порядочность. Более того, мое восхищение этим человеком было столь велико, что я даже не пытался спрятать его за холодной маской корректного добрососедства и грубоватой камарадерии [1]. Постепенно и он проникся ко мне искренней симпатией, сумев оценить по достоинству мою деликатность и теплое дружелюбие, а потому всегда платил мне полной откровенностью. Не припомню случая, чтобы он попытался скрыть от меня что бы то ни было, если его не побуждали к тому требования профессиональной этики или соображения щепетильности в отношении личных тайн доверившихся ему клиентов. Это был явно не тот случай, и колебания Холмса немало меня удивили. Я терпеливо ожидал от него объяснений, а он все медлил.

— Дорогой мой Ватсон, — наконец вымолвил он, — не считаете ли вы, что есть в жизни вещи, о которых лучше не знать? Не вы ли мне как-то цитировали одно, поразившее меня, изречение гениального русского поэта Пушкина: «тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман»?

Стоит ли говорить, что это замечание моего друга еще более подогрело мое любопытство, и я тут же поспешил заверить его в том, что, хотя, возможно, и существуют ситуации, в которых некоторый элемент интеллектуального целомудрия, недосказанности и таинственности лишь способствует улучшению взаимоотношений индивидов в обществе, — даже если они и существуют, то все же явно не имеют никакого отношения к данному случаю. Ведь в национальной культуре тех же русских понятия правды, права и справедливости столь неразрывно переплетены, что являются однокоренными и стали основой их мировоззрения, именуемого Православием. Когда-то так же было и у нас, англичан, наследников свободолюбивых кельтов. И лишь со временем слова утратили свое звучание и изначально вложенный в них смысл, так что сам профессиональный термин «jurist» стал фонетически подозрительно напоминать такие явно несущие негативный заряд понятия, как «journalist» и «jeweller», чтоб не ходить за примерами дальше. Я позволил себе напомнить Холмсу, что только истина делает человека свободным [2] и что горькая правда все же лучше, чем сладкая ложь, а тем более в деле такой чрезвычайной важности, как события одиннадцатого сентября, всколыхнувшие весь мир и, по всей видимости, угрожающие ему еще более страшной трагедией. Напомнил я ему и о крови невинных жертв, вопиющей, так сказать, к отмщению.

Кажется, мои аргументы убедили Холмса, ибо, словно стряхнув остатки последних сомнений, он вновь обратился ко мне с уверенной и добродушной улыбкой, встречающейся только у людей, чья убежденность в собственной правоте базируется не на самомнении и наглости, а на глубоком знании предмета и стопроцентной искренности.

— Прекрасно, Ватсон. Тогда давайте разберемся в обстоятельствах этого дела вместе, без спешки, не горячась и не тушуясь перед возможными препятствиями к его разрешению. Здесь нам может помочь только логика и холодный беспристрастный анализ, основанный на методологии, с которой меня недавно познакомили мои друзья из России.

— Согласен! — ответил я, не придав значение последним словам Холмса, и, как оказалось в дальнейшем, совершенно напрасно, — пусть этот анализ станет очередной демонстрацией эффективности всемогущего дедуктивного метода вашего прославленного прадеда, бывшего когда-то легендой среди следователей Скотланд-Ярда!