Читаем Последний день лета онлайн бесплатно

Дорога была ну уж совсем ужасная — извилистая, узкая, с глубокими ямами, опасной колеёй, заросшей травой обочиной, совсем неизвестном кюветом.

Но нам с Никитой было абсолютно всё равно, какая там дорога, как трясет, что будет с нашим экипажем. Стояла прекрасная теплая погода. Чистое небо, колосья в поле еле тихо колышутся, березки на опушке медленно помахивают ниспадающими ветвями. Запах луговых цветов, уже к концу лета, заливал сознание приятными мыслями об уходящих праздниках, которые мы так чудесно провели с Никитой. Мы смотрели друг на друга нежным влюбленным взглядом и нам было абсолютно всё равно, куда мы едем, где мы находимся и где нам вообще нужно быть.

Мы резко остановились перед здоровым бучилом (мне даже стало как-то непосебе немного) и вышли на дорогу. Никита сел на корточки перед грязной лужей, посмотрел, подумал, встал и начал ходить взад — вперед, смотря по сторонам. Я села на упавшее дерево у обочины и закурила. Мысли сразу ушли куда-то вдаль, я загляделась на клубы пушистого плотного табачного дыма и стала вспоминать, то, что мы увидали за прошедшие деньки. В очень необычных местах мы были. И в древнем городе на высоком холме над бурной широкой рекой, в старой каменной крепости с большим православным собором, удивительной паломнической деревне с огромным количеством маленьких часовенок.

— Поль, гляди-ка, вон вдалеке деревня какая-то с церквушкой старой, вроде как, — развеял мои мысли Никита, указывая через дымку на поросшее уже таким серьезным осинником то ли село, то ли деревеньку, — дальше мы не проедем; и откуда здесь посреди такого пекла эта лужа взялась; пойдем туда, а то и жрать охота и ноги протянуть, спине дать отдохнуть!

Совершенно беззаботно вдоль пыльной дороги мы двинулись в сторону старого прихода. Солнце только еще подбиралось к зениту, жара стояла неимоверная, сухой бархатный воздух так ласкал загоревшее тело. Никита взял меня за руку и медленно и игриво вел меня вперед помогая перепрыгивать лужицы, переходить через холмики, откидывал сухие упавшие ветки из-под ног и нежно отгонял надоедливых мошек и оводов.

Так мы прошли, просмеявшись до маленькой деревеньки, где всего несколько домов стояло вокруг полуразрушенной высокой купольной церкви с покосившейся колокольней, но необычно большой для такого крохотного поселения, учитывая еще и то, что ехали мы уже так долго, а вокруг не было ни одного поселения за несколько верст. Мы, держась за руки, медленно вошли в деревню, окруженную порослью, как бы защищавшую ее почти со всех сторон от внешнего мира и стали оглядываться по сторонам.

На дворе в жаркий полдень не было ни души. Я даже не заметила никакой домашней живности, да и кошки не прошмыгнуло мимо нас ни разу. Несмотря на полное отсутствие всего живого вокруг была идеальная чистота. Трава покошена под корень, вся куда-то вывезена. У домов растут цветы, будто вчера только высажены и утром политы, избы выкрашены, наличники и закомары подновлены, палисадники украшены крынками и сушеными подсолнухами.

Мы прошли мимо буквально двух трех изб, крытых плотной соломой, по узкой тихой улочке и оказались на своеобразной деревенской площади перед разваливающейся церковью. Здесь же стоял, как новый одноэтажный, но всё же больше других, кирпичный поповий дом. За церковью и перед площадью всюду были фруктовые сады — груши, яблоки, вишня, чернослив, — пестрившие в это время года спелыми плодами и ягодами. Напротив батюшкиного дома еще одно кирпичное строение парадных очертаний, скорее, наверно какая-нибудь церковно-приходская школа — и опять, все чисто и ухожено, будто только вот дети зашли. В противоположном углу площади начиналось поле с сушившимся под палящим солнцем сеном, перед которым стояла вдали одинокая старая почерневшая изба, а дальше открывался прекрасный вид на долину маленькой извилистой речки.

Мы как будто оказались в райском саду, где было всё, чтобы жить здесь беззаботно долго и счастливо. И в этом саду были только мы вдвоем, а вокруг на многие верста тишина и покой. Однако ж нас смутила одна маленькая странная вещь…Ну как маленькая.

Доминантой деревни была большая купольная церковь, квадрат на прямоугольной апсиде, о двух приделах, с полуразрушившейся теплой трапезной и завалившейся колокольней. Мы обошли развалины вокруг и вошли внутрь — а там на удивление, было чисто, хоть и действительно, полуразрушено, на стенах все еще кое-где можно было различить фрески столетней давности на небесно-голубом фоне, а барабан купола изнутри был укреплен свежими стальными арматурами, немного его стягивающими и хоть на малость снижающими риск дальнейшего разрушения. На когда-то бывшем алтаре стояли несколько старых икон, а перед ними горели лампады со свечами — и их тоже явно кто-то вот только-только зажег — свечи еще и до середины не дошли, а воска натекло-то всего-ничего. И что просто заставляло думать, что это сладкий сон, это уж совершенно призрачный, но осязаемый стойкий успокаивающий запах воскуряемого ладана. Но вокруг ни одной кадильни, ни лампадки, ни одной живой души — только тишина и покой.

Очарованные и удивленные этим местом мы вышли из церкви и, нарвав немного груш с яблоками и насобирав ягод; здесь же, оказался и колодец с чистейшей студеной водицей, что мы естественно набрали в пузатую фляжку; отправились на поле и завалившись в тень на мягкую копну, поели и, любуясь прекрасными видами, мало помалу, все залипая и залипая, сладко задремали в нежных объятиях друг друга.

Как же сладко было в теплых объятиях Никиты. Какие же сладенькие сны мне снились. Как же не хотелось просыпаться. Как не хотелось возвращаться в реальность. Хотя эта реальность была не менее удивительная.

Солнце давно уже перевалило свой зенит в этой местности и теперь стремилось к горизонту. День стал наполнятся сочными красками желтого и красного спектров. Становилось уже не так жарко, как днем, но температура окружающей среды была как раз максимально комфортна для вечерних прогулок среди деревьев, долгих посиделок у костра, нежных поцелуев на зажнем дворе на завалинке.

Я еле-еле открыла глазки и увидела пред собою всё ту же прекрасную долину реки, высокие балки, долгие вершины, тянущиеся до горизонта смешанные леса, уже желтеющие в это время года луга, багровеющее на закате небо.

Никита всё еще сопел, нежно меня обнимая, и я не стала его будить, а только тихонечко-тихонечко высвободилась из его рук. Вставать не хотелось, уж больно мягко, удобно было валяться в сухом душистом сене. Оно так нежно обнимало нас со всех сторон и лишь те части, что выступали наружу, дышали свежим летним воздухом, заправленным распустившимися цветами и созревшими ягодами. Попив необычайно вкусной колодезной воды, захотелось покурить. Ну и я, естественно, закурила, продолжая наблюдать за медленно прячущимся за горизонт солнышком. Было так хорошо, тихо и спокойно, что можно было долго-долго наблюдать за буквально каждым облачком дыма, как оно переходит из одной формы в другую, медленно расползается над головою и, затем, медленно рассеивается, снова и снова открывая прекрасные виды вдаль.

Так валяться можно было вечно, но несмотря на то, что было очень и очень удобно, тело всё равно нет-нет да немножко затекло и я решила пройтись вокруг крайней избы, посмотреть старый сад вокруг нее, немножко поесть малины с ежевикой. Я оставила Никиту дремать на копне и пошла в малинник. Ох, до чего ж ягода была вкусна. Я не могла остановится, всё лопала и лопала. Но, вдруг, я вздрогнула, от шума, который донесся со стороны церкви. Я выскочила из малинника и посмотрела сквозь деревья в сторону площади. Никого, только будто что-то прошмыгнуло в сторону вершины, к речке — в ту сторону, где спал на сене Никита. Я ужаснулась. Направиться вдогонку неизвестной персоне было не по себе, но обежать вокруг избушки и всего заднего двора было дольше. Все-таки я решилась пойти за скрывшейся за избой тенью, хотя душа уходила в пятки, а ноги и руки затряслись так, что озноб начал пробирать до костей. Успокаивало только то, что было еще достаточно светло. Я прошла мимо тянущихся за солнцем подсолнухов, высаженных вдоль плетёной изгороди и, увидев копну, немного приободрилась. Меня стало немного отпускать, когда я услышала сладенький Никиткин храп, а какой-либо мрачной фигуры и след простыл. Я, улыбаясь уверенно двинулась к любимому. И вот уже зашла на ту сторону копны и в сию же секунду меня сковал неимоверный ужас — там, откуда мгновения назад доносился отчетливый и знакомый, родной храп, никого не было! Копна была совершенно пуста, только следы от чьего-то раннего присутствия остались.

Описать такое состояние, наверно, практически невозможно.

В мгновение то, что казалось последние долгие несколько часов уже своим родным, полюбившимся, таким родным, своим, гостеприимным, еще пару минут назад казавшимся нашим собственным раем превратилось в мой персональный кошмар. Я сначала тихо, потом все громче и громче стала звать Никиту. Но он всё не откликался. Я обижала вокруг старой избы, выбежала на площадь, немного прошла вверх, вернулась обратно на луг, кричала — но никакого ответа не последовало. Я осталась одна. Организм затрясло так, что я метнулась, наверно интуитивно, в сторону церкви, надеясь, что в таком месте, пусть и заброшенном, может все-таки найдется хотя бы совсем маленький ответ, на совершенно непонятную сложившуюся ситуацию.

На алтаре продолжали гореть свечи, но сразу бросилось в глаза, что воска почти не натекло за эти последние несколько часов, что они провели в деревне и свечи продолжали гореть и гореть. Все было так же чисто, как и днем, но не более того: та же тишина и покой. Я интуитивно взглянула наверх и в то же мгновение снаружи купола как будто что-то блеснуло и вновь исчезло. Через секунду опять. Еще через секунду вновь блеснуло. Я собралась с силами и полезла наверх по завалившейся стене трапезной на вершину барабана. Что же там так поблескивало? И до середины я не добралась, когда снизу меня окликнул, показалось знакомый, мужской голос. Я дернулась, не удержалась и, к своему несчастью, сорвалась с верхотуры и спиною полетела вниз, к неминуемой гибели.

Очнулась я в темном просторном помещении посреди допотопных школьных парт — сама лежала на одной из них. Парты эти, это всем известно, очень удобные и специально разработанные для формирования правильного письма у школьников и сохранения осанки и опорно-двигательного аппарата ребятишек в целости. И лежать на ней было не менее комфортно, тем более что Никита подложил мне под голову свою куртку.

Помещение было светло оштукатуренным, хотя кое где уже начала лопаться и обваливаться шпатлевка. Стены были завешаны добротными плакатами с математическими формулами, аксиомами и операндами. В Центре у передней стены стояла огромная деревянная классная доска, на которой как будто днем еще дети решали интересную заковыристую задачу.

Никита стоял у окна. Было уже темно на дворе. Но в окна то и дело проникал прерывистый луч света, за которым наблюдал Никита и каждый раз прятался, когда тот светил внутрь.

Я приподнялась и было заговорила, но Никита резко прислонил палец к сомкнутым губам и зашипел — снаружи доносились странные непонятные звуки, то ли крики предупреждений, то ли голоса о помощи.

Свет вдруг перестал появляться и голоса постепенно удалились.

— Вроде ушли, — выдохнул мой спутник и сел рядом со мной на скамеечку.

— Кто ушли? — спросила я, немного растерявшись от того, что со мной произошло давче и немного испугавшись от того, что мы боялись наконец-то появившихся людей здесь за весь день, кроме нас. Если, конечно, это были люди.

— Если бы я знал, кто это, тогда бы было намного спокойнее! — пожал плечами Никита.

— А что вообще произошло? Я помню, как потеряла тебя, как что-то увидела, как побежала к церкви, как упала с развалин, кажется…

— Ну, я проснулся, а тебя не было, я протер глаза и начал тебя искать. Мне не хотелось громко кричать, ну я и поднялся тебя поискать, думал, может ты по нужде в поле собралась. Нигде на виду тебя не было, ну я и пошел по краю деревни к садам, может там тебя найти. Ну а там, такие сладкие груши оказались, я и начал их лопать одна за одной, потом услышал крики, сквозь кусты увидел, как идет что-то похожее на лохматого толи медведя, то ли лося, а вместо шерсти у него солома. Да идет еще так странно, будто у него то ли три ноги, то ли одна короче другой. Я не стал идти через заросли, а обежал вокруг садов и увидел, как ты лезешь на крышу, окликнул тебя и замахал тебе руками, а ты и сорвалась вниз. Я пулей прилетел в разрушенную трапезную, где на, по счастливой случайности там лежавшем тюке соломы, почему-то мокрым, как после дождя, лежала ты без сознания. Я взял тебя на руки и понес; а проходя мимо этой самой школы, увидел, что дверь отворена, заглянул внутрь — никого. Вот и решил переждать здесь. А потом эти голоса и свет.

— Так это все странно, — я ничего совсем не понимала, как и Никита, — наверно нужно всё-таки пойти за теми людьми или какую-то вообще помощь найти, как-то нужно отсюда выбраться.

— Согласен, место это с необъяснимой неопределенного рода энергетикой, наверно и вправду нужно выбираться.

В коридоре было тихо, на крыльце было тихо.

Мы вышли на двор. Стояла идеальная тишина, только сверчки стрекотали, да соловьи на опушке пели.

Мы вышли на поле и стали спускаться к реке, чтоб пройти вниз по течению и выйти к какому-то ближайшему населенному пункту. Сразу за полем начался молодой пролесок, мы зашли в него и уже через минут пять вышли к речке и пустились вниз.