Читаем Последние вожди СССР онлайн бесплатно

«Кадры решают все» – заметил один очень серьезный государственный деятель. Эта книга – ярчайшая иллюстрация того, насколько он был прав. Собранные здесь интервью – кадровая, «человеческая» составляющая события века – падения сверхдержавы, которая, по совместительству, была нашей Родиной. Это интервью с людьми, которые, вроде как, хотели предотвратить, катастрофу. То есть, вроде как, в отличие от многих, понимали, что происходит.

Самое показательное – контраст между масштабом события и масштабом личностей.

«Пойми мой характер, если хоть один погибнет – я жить не смогу» – это «первое лицо», номинальный глава путчистов Янаев Крючкову во время путча.

Характер поняли – спасибо автору книги. Янаев, милейший в общем мужик, потративший большую часть жизни на безобидно-бесполезную комсомольскую карьеру. Человек совершенно случайной биографии, которого все время несло как окурок в канализации, чтобы на несколько часов прибить, приклеить к точке исторического поворота. И слить в отстойник. Вместе со всей сверхдержавой, укомплектовавшей свою элиту такими окурками6 за редкими исключениями. И предателями. Мораль сей басни: с такими окурками и предатели не нужны. Вот нет в книге, например, Горбачева, и не надо. И так все понятно.

Впечатление усиливается авторской интонацией, чем-то напоминающей дежурного в приемном покое маленького сумасшедшего домика. Такого – санаторного типа. То есть, не для буйных.

Прогуливая знакомого британского продюсера по Воробьевым горам, столкнулся с Егор-Кузьмичем Лигачевым. Глазам своим не поверил.

– Колин, представляешь, это второй человек был в СССР, после Горби, когда…

– Да, да, конечно, я помню, – перебила меня англичанка.

Удивительно, что блондинка из BBC-One нараз вспомнила могущественного хард-лайнера (так его величали в западной прессе того времени), а равнодушные соотечественники явно не узнавали грозного политика, от замыслов коего четверть века назад зависела не только их жизнь, но и судьба всего человечества. Притом, что внешне Лигачев образца 2011 не отличался, по мне, от того Егор-Кузьмича, с которым записано было 30 лет назад, в год развала державы (1991) интервью для проекта «Новый Взгляд». Это был еженедельник самой влиятельной телекомпании той поры – ВИD, который я возглавил с подачи Вани Демидова и по приглашению Саши Любимова (обоим признателен по сей день). «Новый Взгляд» (изначально зарегистрирован как «ВИD/Взгляд») публиковал полосные беседы с персонажами, которые были как бы персонами нон грата в демократической (читай мейнстримовской) печати. Это было такой игривой фишкой. Плюрализм типа. Собственно, и сама программа «Взгляд» давала слово политическим оппонентам, которым была, как казалось, заказана дорога на Гостелерадио СССР. Например, лигачевской креатуре – Нине Андреевой.

Мне кажется, все эти беседы, записанные в первые месяцы после крушения СССР, представляют собой любопытный документ. Который демонстрирует характеристики так называемого человеческого материала. Все персонажи, представленные в этом сборнике, были повелителями дум, вождями (пусть и разномасштабными), лидерами, ньюсмейкерами 1991 года, теми, кто был в фокусе общественного внимания в момент распада СССР.

Некоторых из них уже нет в живых, другие забыты публикой. А когда-то, повторю, они были фигурами абсолютно знаковыми. Знаковыми во всесоюзном масштабе. Именно они персонифицировали постсоветский истеблишмент. Их речам внимали, их решения воплощали в жизнь, их портреты числили иконами (и анти-иконами).

То, что они говорили тогда, не все могут повторить. Не потому, что скорректировали свою точку зрения. Просто иных уж нет. А те далече ©. Другие предпочитают ныне присказку «no comments». И это правильно. «Слово не воробей». И эти птицы жиреют, матереют и могут порой склевать вовсе.

Но сейчас уместно вспомнить, какие тезисы считали нужным озвучивать ньюсмейкеры 1991 года. И какие тайны при этом скрывали. Все беседы воспроизведены точно в том виде, в котором были представлены на тех газетных полосах. Мне кажется, что ценность высказываний героев того времени именно в их аутентичности.

Второго марта [1992] экс-президент экс-СССР Горбачев отпраздновал 61-й день рождения, а на следующий день он вновь официально вступил в должность Президента. На этот раз – Международного фонда социально-экономических и политологических исследований. На Ленинградском проспекте, 49, в новой резиденции Михаила Сергеевича, состоялась презентация Горбачев-Фонда. Посрамленными оказались те, кто предрекал, что бывший лидер Союза утратил авторитет и его фигура не представляет сегодня большого интереса. На презентацию ломились: дипкорпус, включая специально приехавших ради этого события в Москву, пишущая и снимающая братия, представляющая все ведущие отечественные и зарубежные издания. Также были: Руцкой, Шеварднадзе, Примаков, Велихов, Александр и Егор Яковлевы и многия-многия.

После сейшена для всех приглашенных Михаил Сергеевич вместе с родными, близкими друзьями и наиболее дорогими гостями удалился в отдельный зал, куда посторонним вход был заказан. Вашему корреспонденту помогло открыть закрытую дверь личное знакомство с офицерами охраны Горбачева, подпустившими поближе к "телу".

Обстановка была вполне камерной и непринужденной. Раиса Максимовна командовала мужчинами, предлагая им открывать бутылки с коньяком и водкой, Михаил Сергеевич лично помогал сдвигать кресла в кружок, чтобы усесться поудобнее. Первый тост поднял Никита Михалков за здоровье семьи Горбачевых.

После третьей рюмки я решил, что пора переходить в наступление.

– Михаил Сергеевич, примите поздравления от "Взгляда".

– Подожди, "Взгляд", не приставай. Ты же видишь, я дипломатической работой занят. Сегодня из-за презентации несколько встреч с иностранцами отменил. Теперь долги отдаю.

Пока Михаил Сергеевич был погружен в светскую беседу, я, испросив разрешения, подсел к Раисе Максимовне. Она посетовала на то, что устала от пустопорожнего словесного потока, изливаемого прессой, от праздного интереса к жизни их семьи. "Ну, кому какое дело, кого из внучек я больше люблю, какой цвет колготок я предпочитаю? Я обычная женщина, повышенный интерес к своей персоне считаю неоправданным. Политический деятель – Михаил Сергеевич, все вопросы к нему."

У дочки, Ирины Михайловны, было другое настроение: "Я теперь свободный человек, недавно впервые в Америку съездила. Раньше говорили: нельзя, нельзя. А теперь разрешили – езжай, куда хочешь. Знаете, а в Америке ничего…"

Вниманием Михал Сергеича надолго завладели Никита Михалков и Геннадий Хазанов. Ну, раз дипломатический раут закончен…

– Михаил Сергеевич, как вы отпраздновали день рождения?

– Хорошо, по-домашнему, в кругу семьи.

– Поздравлений много получили?

– Очень, очень много. Я даже не ожидал. Вся моя квартира буквально завалена цветами. Мы этому были обрадованы и немножко удивлены. Ну, вот это наше, по-русски: люди чувствуют, что Горбачеву не так легко, и хотят поддержать.

– А самое дорогое поздравление?

– Мне очень приятно, что идут телеграммы из самой-самой глубинки. Есть совсем короткие, в три-четыре слова: "Михал Сергеич, все правильно, продолжайте, не уходите, быстрее возвращайтесь". Телеграммы идут, идут и идут. И есть ТАКИЕ письма… Вот если бы их опубликовать!

– Давайте опубликуем!

– Из Подмосковья, например, пришло письмо, мы его все читали. Подпись запомнил: "к.ф.н.". Надо понимать – кандидат философских или филологических наук. Ну, я вам скажу, письмо! Прочел его и думаю: сколько людей в России, в Союзе умных, толковых, а мы часто орущую публику слушаем. Орущая публика – это не аргумент, это не те, с кем надо советоваться. И все равно, кто это – орущая толпа на площади, орущий Верховный Совет или же местный совет – это все не то. Нам нужно согласие, согласие и согласие.

Знаете, я человек, который смотрит на наше общество таким образом: его основной массив понимает, что жизнь менять надо, только одни хотят это сделать быстрее, а другие не торопятся. Это всегда так. Одни и думают быстрей, и движутся. Они более решительны. Другие рассуждают: я посмотрю, что у соседа получится, вот пусть он себе шишки набьет, а я потом за дело возьмусь.

И те, и эти не противники реформ, просто размышляют и действуют по-разному. Здоровый консерватизм тоже нужен. Это все наши люди, это наше с вами общество. На нем надо сосредоточивать внимание. Беда нашей политики в том, что из орущих, бешеных, из крайних и слева, и справа мы пытаемся создать политические партии. Это гибельно! И одни, и другие предлагают авантюры. Первые толкают нас к старому тупику, а вторые зовут в новый тупик – вот и все различие. Неужели на таких мы должны ориентироваться?

Поэтому ваш "Взгляд" должен быть проницательным, смотрящим в глубину явления, а не скользящим по поверхности. Вы должны показать людям, где их настоящие друзья, за кем стоит идти. Был "Взгляд", потом – "ВИД", придумайте еще что-нибудь! Поострее.

– Михаил Сергеевич, извините, я хочу немножко заземлить наш разговор и вернуться к вашему дню рождения. Борис Николаевич вас поздравил?

– Да. Хорошее поздравление, сначала письменно, потом мы с ним поговорили…

– Журналисты давно заметили, что вы частенько бываете с Раисой Максимовной на концертах классической музыки. Раньше это можно было объяснить протоколом, служебной необходимостью. Но теперь… Надо полагать, вам просто нравится?

– Музыка – моя слабость. Сегодня я больше расположен к симфонической музыке. Это самая высокая абстракция. Очень глубокие обобщения, если, конечно, речь идет о серьезной, настоящей музыке. Люблю я музыку, люблю. И сам когда-то…

– Пели?

– Пел. И здорово!

– А сейчас, в семейном кругу?

– Я им говорю дома: вот сейчас напьюсь и запою. Но уже не бывает ни того, ни другого. Но будет, может, будет…

– Кстати, я заметил, что вы можете позволить себе рюмочку…

– Закоренелого трезвенника из меня в период антиалкогольной кампании пытались сделать. Возвращаясь к музыке, скажу, что наиболее любимы мною те произведения, на которых выросло мое поколение. Разумеется, с теми коррективами, какие нужно внести, осознав перестроечное мышление. Вообще говоря, у каждой эпохи есть прекрасные песни, начиная с периода гражданской. Конечно, мне больше всего нравились песни Великой Отечественной. Мне нравились песни, которые пели моя мать и ее односельчане. Это больше были старые русские песни и, что удивительно, это же Северный Кавказ, украинские. Я остался им верен. Еще я очень люблю романсы, знаю лучших прошлых и сегодняшних исполнителей, включая Александра Малинина.

– Михаил Сергеевич, если не секрет, что вы сделали со своим партийным билетом?

– У меня. Хранится. И учетная карточка, и партийный билет.

– Оставили как память?

– То, что я был в партии, это не потерянные годы, не потерянные. Я хотел сделать все, чтобы основной массив этой партии, народ, устремленный к обновлению, был сохранен. И мы близки были к этой цели, путчисты это видели все. Они видели, что за подписанием Союзного договора, за новой партией им уже места нет. В этом все и дело.

– Когда вам было труднее: 19 августа, в день путча, или 25 декабря, в день вашей отставки?

– Нет, все-таки самым тяжелым был Форос. Предательство в такой момент, когда мы должны были выйти на новый договор, антикризисную программу, которая запускалась в ход, когда мы подошли к съезду партии, где рассчитывали принять программу обновления, то есть, намечалась возможность использовать потенциал перестройки – и вдруг… Это было тяжкое испытание…

– А светлые дни были у вас в последнее время?

– Я чувствую себя уверенно. И вообще, меня трудно выбить из колеи.

– Михаил Сергеевич, возвращаясь к обстоятельствам вашей отставки, вы полагаете, что все было сделано конституционно?

– Что сделано, то уже сделано. Лишь бы руководствовались не желанием устранить Горбачева, а интересами людей. Меня ведь продолжают рассматривать в качестве оппонента российским властям. Хотя я не устаю повторять, что не отношу себя к оппозиции.