Читаем Последние истории онлайн бесплатно

Кажется, не было газеты, которая бы не высказалась на тему новой книги Токарчук сразу после ее выхода. И неудивительно: автор «Последних историй» — лауреат премии журнала «Политика», премии фонда им. Костельских и награды «Золотое Перо». Произведения Ольги Токарчук переведены на двенадцать языков, а роман «Правек и другие времена» разошелся тиражом более восьмидесяти тысяч экземпляров. Короче говоря, речь идет об одной из наиболее популярных польских писательниц. Да и книга эта весьма долгожданная — после имевшего успех сборника рассказов «Игра на разных барабанах» прошло уже несколько лет.

Ольга Токарчук успела воспитать своего читателя, приучив его к стилю и характерной мифологической ауре всего ею написанного. Он уже знает, чего ждать: простоты и мудрости, умения рассказывать и «коллекционировать» услышанные истории. Используя опробованные приемы, писательница, однако, проявляет немалую изобретательность, смело обращается к самым разным традициям (ее вдохновляли, например, египетская «Книга мертвых», тибетская «Книга Жизни и Смерти», средневековый литературный жанр ars bene moriendi) и умеет — в очередной раз — удивить читателя и критика.

Первые эпитеты, которые приходят в голову: роман необычайно грустный и очень женский. Из соображений политкорректности сразу уточню: женская, потому что в нем говорят женщины, причем говорят о самоидентификации, о своем теле и попытках от него дистанцироваться, об отношениях между женщиной и мужчиной, увиденных их — женскими — глазами. Но на простой вопрос — о чем эта книга? — можно дать только один ответ: она о смерти. Поначалу отдаленной, звериной, будто разглядываемой через стекло, смерти маленькой, которая тем не менее предвещает то, что случится с нами. Соприкоснувшись с собственной гибелью (автокатастрофа), одна из героинь, Ида, попадает в своего рода хоспис для животных. Вынужденная провести там несколько дней, она наблюдает за кончиной собаки по кличке Ина (случайно ли это сходство имен?), которая в конце концов умирает у нее на руках. Все это пробуждает в Иде воспоминания, заставляет задуматься об отношениях с мужем и дочерью, о сущности веры и, разумеется, — о смерти. «Все мы умрем, — говорит себе Ида, — и должны к этому готовиться […] На уроках физкультуры следовало бы отрабатывать, как умирать, как осторожно погружаться в темноту, терять сознание и как опрятно выглядеть в гробу».

Книга состоит из трех частей, и можно сказать, что это три повести, объединенные именем автора и темой смерти, которая, правда, звучит в них с разной силой. В первой части присутствие смерти наиболее ощутимо, мучительно, во второй — это скорее предлог для рассказа о судьбе женщины, которая вышла замуж случайно, словно бы против воли, и влачит свой крест до самой кончины мужа. В третьей части перед нами отношения сына-подростка и матери, сомнения и проблемы молодой женщины, самостоятельной и стойкой, но слегка потерявшейся среди чуждой экзотики, и наконец смерть случайно оказавшегося на их пути фокусника, свидетелями которой они становятся.

[…] «Мне кажется, в последние годы наша культура осваивает пришедшее из буддийской философии понятие „бардо“», — говорит писательница. Бардо — переходное состояние между жизнью и смертью. Как считает Токарчук, именно это понятие помогло западной цивилизации осознать важность культуры умирания. Так, быть может, сейчас самое время переломить табу и позволить себе открыто писать о кончине тела? Может, снобистское увлечение декадентством и восточной философией уже подготовили почву для повествования о смерти? То, что предприняла Ольга Токарчук, напоминает мне хеппенинг Зузанны Янин — варшавской художницы, которая устроила собственные похороны и, переодетая, следовала за своим гробом. Что ж, человеку редко представляется возможность «увидеть, что такое — эта смерть», приблизиться к ней виртуально, когда еще можно все отменить, вернуться обратно в безопасную повседневность. Хотелось бы, однако, предостеречь тех, кто прочтет книгу с этих позиций: после того, как перевернута последняя страница, герои Токарчук нас не покидают — они стоят перед глазами, занимают в наших умах все больше места. Забыть их непросто.

На маленьких проселочных дорогах разметка зимой не видна. Лишь сдвинутые в стороны горы снега небрежными жирными штрихами очерчивают путь. Лучи фар вязнут в бесформенных обочинах, но открывают полукруг подвижной сцены, постоянно убегающей вперед в надежде отыскать наконец впотьмах своего актера. Дальний свет бесполезен, он извлекает из мрака одну только молочную зимнюю дымку, что нависает над миром.

«Застывшее дыхание трупа», — думает женщина за рулем; «дыхание трупа», оксюморон — слова противоречат друг другу, но вместе каким-то чудом приобретают смысл. Вот уже скоро большой перекресток, там она свернет направо, к югу, и наверняка отыщет на шоссе какой-нибудь мотель или пансионат. Пансионатов здесь полно, из темноты то и дело выныривают надписи «Freie Zimmer» [1], «Комнаты», «Агротуризм» — намалеванные на досках, что прибиты к заборам или придорожным деревьям. Журчит радио, тянется какая-то вялая дискуссия, но женщина не слушает.

Справа вдруг возникает из тумана темное, выделяющееся на снегу пятно. Женщина осторожно тормозит, поворачивает голову и видит на обочине собаку. Она лежит в мягкой снежной ямке, на боку, вытянув лапы, голова словно приподнята на подушке. Передняя лапа подогнута, пушистый хвост раскинулся веером. Вероятно, дворняжка, метис овчарки, но помельче, черный с подпалом, породы «судетское отродье», как здесь говорят. Пес кажется спящим — будто не устоял перед неожиданно возникшим во время прогулки непреодолимым желанием вздремнуть — здесь, сейчас, немедленно. Пришлось остановиться на бегу и наскоро устроить логово — в придорожном снегу, в метре от колес невнимательных автомобилей.

Фары на мгновение высвечивают пса, обнаруживают тайну внезапного сна и снова погружают в темноту.

Женщина прибавляет скорость, но напрасно, потому что дорога теперь идет под уклон; машина плывет по ней вниз, вот-вот оттолкнется от огромного трамплина и пустится в туманный ночной полет. Блаженное падение: сердце подпрыгивает, становится легким, невесомым. Женщина в упоении щурит глаза.

Справа из темноты появляется указатель «Бардо — Божков» — разводит умоляюще руками, будто настырный любитель ночного автостопа, — истерически требует от водителя принять решение. Быстрее, налево или направо, пан или пропал. Ну, давай же!

«Ничего не выйдет, дружок», — думает женщина. Дорога идет прямо, направление оптимальное и, если верить сказкам, самое надежное, путь наименьшего сопротивления, гарантированно ведущий к цели.

Сейчас начнется приличное шоссе, черное и твердое, прошитое по центру белой разметкой и посыпанное солью.

После обеда, когда, выехав из санатория, она спускалась по крутому серпантину в долину, ей пришлось остановиться перед самым поворотом — резким, скользким и опасным. Чтобы избавиться от наледи, асфальт не скупясь посолили. Дорогу перегородило стадо коров — не обращая ни малейшего внимания на гудки, они слизывали соль. Вид у них был спокойный и счастливый; мягкие замшевые веки опущены, взгляд упрятан за занавесями чудесных ресниц. Коровы лизали соль неспешно и серьезно — безучастно. В зимних металлических сумерках, посреди шоссе, это были уже не животные. Они казались существами, что шли к своему безразличию путем многолетних медитаций. Какой-то человек, видимо хозяин, отчаянно пытался согнать коров с дороги и метался между ними, охаживая палкой костлявые зады, но они не боялись криков, а может, попросту не слышали. Образовалась пробка, сзади нетерпеливо сигналили, кто-то из водителей вышел и, увидав, что происходит, закурил. «Коровы лижут асфальт», — передавал он назад. Люди отнеслись к этой информации спокойно — ясно, мол, что тут такого. Переглядывались чуть насмешливо — коровы лижут соль… Потом принимались протирать окна, хлопать багажниками, звонить по сотовым. Спустя некоторое время животные очнулись и, словно даже устыдившись своей внезапной слабости и устроенного замешательства, не дожидаясь пастуха, затрусили куда-то вниз.

Ехать приятно, шины словно лижут асфальт. На спуске машина разогналась и теперь минует самую низкую точку. Женщина замечает торчащие из сугробов светоотражающие столбики и лишь в следующую минуту понимает, что это означает поворот. Но откуда он взялся? Знака не было, а может, его поглотил снег. Она судорожно выворачивает руль влево, но автомобиль не слушается, мчится вперед и на мгновение — кажется — действительно взлетает. Женщина ощущает бессильную мощь машины и удивляется — откуда она взяла, что управляет автомобилем; скорее их пути, их планы просто подчинялись геометрии случая, и лишь совпадение интересов заставляло двигаться в одном направлении и останавливаться на одних и тех же бензоколонках. Однако теперь дороги расходятся — задрав нос, взбунтовавшаяся машина, маленькая серебристая «хонда», взмывает с высокой насыпи. По радио как раз передают новости. Женщина не видит, что отрывается от земли, скорее чувствует. Фары устремлены в небо, а потому ничего не освещают. Продолжается это довольно долго, она даже начинает терять терпение — ну сколько можно, куда тут лететь? Еще она сознает, что ударилась головой о руль, внутри черепа раздается неприятный звук, словно с хрустом удаляют зуб. Но это длится всего мгновение.

Женщине без труда удается отстегнуть ремень и выскользнуть прямо в снег, но подняться она не в состоянии — падает на колени. Вытирает губы тыльной стороной ладони; рот наполняется густой и теплой жидкостью — должно быть, прикусила язык при ударе, так она думает. Стоящий на задних колесах автомобиль словно тянется к деревьям — застыл в бездумном покушении техники на живое существо. Глаза его безжалостно освещают еловые ветви. Капот открыт — беззвучный крик ярости, а колеса беспомощно вращаются в воздухе, все медленнее. По радио передают прогноз погоды.

Женщина протягивает руку назад и, несмотря на головокружение, вынимает ключ из замка зажигания. Сверкающие глаза гаснут. Делается вдруг темно, тихо и зябко. Ей кажется, что где-то в этой тьме простирается бесконечная голая равнина, по которой несется холодный ветер, не встречающий ни единой преграды — ни куста, ни деревца, ничего. Она чувствует его порывы, грубые удары по лицу. Пошатываясь, встает и идет наверх, к дороге.

Туман рассеивается, темнота теперь чистая, морозная, усыпана далекими огоньками звезд. Стоя на краю едва различимого шоссе, женщина поднимает голову — отыскивает созвездия, как учил отец — сперва Большую Медведицу, пять раз отмерить расстояние вверх: вот Полярная звезда и одновременно начало ручки Малой Медведицы. «А видишь в изгибе ручки, рядом с большой, маленькую звездочку — словно папа и дочка, ну что, видишь?» — «Да, вижу». — «Значит, ты могла бы стать воином, — говорит отец, — именно так арабы проверяли зрение ратников».

Она находит Орион и Кассиопею — геометрическую фигуру из сверкающих точек, множество линий, больших и маленьких, слагающихся в череды простых ритмов, и вдруг рождающиеся из них треугольники, многоугольники, неустойчивые трапеции и ромбы… Разве этого недостаточно? Неужели следует пояснять эти безупречные фигуры туманными, невразумительными сказками?

Шагая по обочине к желтым неповоротливым огонькам, женщина отыскивает свое любимое созвездие — Волосы Вероники, маленький звездный венчик, — какие уж там волосы — разве что шиньон, паричок. Он кажется более удаленным от Земли, чем другие, игрушечный воздушный змей, по неосторожности забравшийся слишком высоко.

За поворотом еловый лес, окаймлявший дорогу, заканчивается, и женщина видит огни какого-то предместья; редкие поначалу пятна затем сливаются, образуя коричневатое свечение, прорезанное трубами, высокими, изящными ажурными строениями.

Добравшись до первых построек — тянущихся вдоль обочин длинных и низких складских помещений с неразборчивыми вывесками, бесконечными пандусами и широкими воротами, — женщина осознает, что вокруг совершенно тихо, словно глубокой ночью, и ни одна машина ей не встретилась.

Между складами она замечает улочку, что сворачивает вбок, к лесу. Под присмотром высоких фонарей — чудных, фиолетовых. Снег убран. Дальше дом, в окнах горит свет. Женщина не раздумывая направляется туда, продолжая размышлять о Волосах Вероники, о том, что она, в сущности, не знает, кто такая эта Вероника и как ее волосы попали на небо. Потом, оказавшись в сизом мареве фиолетовых фонарей, слышит доносящийся от освещенного дома собачий лай. И идет в ту сторону.

Дом не похож на деревенский — скорее это заброшенный, затерявшийся на окраине маленький коттедж, двухэтажный, узкий, опоясанный верандами и пристройками. Быть может, архитектурные планы предполагали целый квартал таких особняков, для богатых, но что-то помешало осуществить эту затею — и остался один дом, отодвинутый к самой горе, к лесу, сиротливый, за которым наблюдают — издали, украдкой — невнятные, столь отличные от него карликовые и убогие топорные гаражи, бараки, мастерские и бог знает что еще. Между ними железнодорожные пути — прежде чем попасть в просторный двор, женщина пересекает их дважды, — но ветка, вероятно, заброшена; снег упразднил все цели и направления. Присутствие параллельных линий выдают лишь стрелки да редкие семафоры, которые торчат здесь подобно одноруким статуям, выставленным для гостей, в знак приветствия.

За окнами виден слабый свет, как раз такой, какой она не любит, всегда навевающий необъяснимую печаль. Лампочка максимум сорок ватт, под самым потолком. Свет для самоубийц.

Откуда-то появляется пес, большой, белый, на спине несколько черных пятен — должно быть, это он только что лаял, но теперь молчит и только для порядка старательно ее обнюхивает, после чего, вздыхая, ведет к крыльцу. Женщина оказывается в темных сенях. Пока она нащупывает выключатель, пес царапает внутреннюю дверь.

— Уже? Ты же только что вышел, — укоризненно произносит женский голос.

Тонкая полоска света падает на пол, касается ног гостьи.

— Ох, — испуганно шепчет голос. — Кто здесь?

Женщина пытается встать так, чтобы попасть в щель света.

— Извините, пожалуйста, я заблудилась, заплутала. Попала в аварию, ехала в сторону Клодзко и вдруг слетела в кювет, ударилась. Решила, что лучше кого-нибудь поискать…

— Вы заходите, а то холодно.