Читаем Последнее Рождество онлайн бесплатно
Поземка кружила под ногами, обвивая щиколотки, поднимаясь выше, почти до колен, врезалась в стены домов, уносясь вдаль, чтобы выскочить из узкого переулка на площадь, встретиться с другими такими же вихрями и обрушиться на стоящую в самом центре переливающуюся разноцветьем огней елку.
После почти недели яркого, слепящего солнца, утро выдалось ветреным и резким. Люди жались к стенам, поднимали высокие воротники, надвигали на глаза шапки, заматывались шарфами по самые носы. С залива дул пронизывающий ветер, завывая на разные лады. Собаки и кошки попрятались по подворотням. Стихия разгулялась не на шутку, и даже вечно неугомонные птицы затихли, испугавшись метели.
Гулять сегодня совсем не хотелось, и я, быстро пробежавшись по магазинам, вернулась к себе. На белой входной двери красовался большой рождественский венок. Я улыбнулась. Миссис Коллинз, конечно же. Она мне целую неделю твердила, что только мой дом стоит не нарядным, и даже елки у меня нет.
Шагнув в холл и заглянув в гостиную, я не удивилась, обнаружив Кларка, сына миссис Коллинз, стоящего на стремянке посреди комнаты и с мечтательной улыбкой нахлобучивающего на макушку огромной красавицы–ели серебряную Вифлеемскую звезду. С кухни доносилось бормотание моей домоправительницы. Почтенная дама готовила обед и, как всегда, сопровождала это занятие пространными комментариями на тему: «Бедная деточка совсем одна, и какое счастье, что ее семья взяла над ней шефство».
Бедная деточка – это, конечно же, я, как снег на голову свалившаяся пару месяцев назад на голову миссис Коллинз. Добрая женщина, которая согласилась работать у меня и следить за моим домом, воспылала ко мне нешуточной любовью. По ее словам, она всегда мечтала о дочке, но Бог дал ей только сыновей–оболтусов, и вот теперь, когда с ней остался только младший, она обрушила на меня всю свою материнскую заботу. Я улыбнулась, помахала рукой Кларку и, стряхнув с шубы снег, пошла на кухню здороваться.
Не прошло и пяти минут, как передо мной уже дымилась чашка крепкого кофе, щедро сдобренного коньяком, а домоправительница сидела напротив, подперев подбородок пухлой ручкой, и уговаривала меня съесть пирожное, которое она только что испекла. Я не любила сладкое. Не то, чтобы я боялась растолстеть, просто не любила, а миссис Коллинз убеждению не поддавалась.
– Кушай, дочка, кушай. Мне смотреть на тебя страшно: кожа да кости, бледная, под глазами синяки, тебя надо откормить, чтобы румянец на щечках расцвел! Два месяца стараюсь, и все зря. И куда только все девается? Тебя же соплей перешибешь, а ты чуть свет – на набережную, на ветра. Вот помяни мое слово, сдует тебя когда–нибудь в океан, если кушать не будешь!
– Не переживайте, миссис Коллинз, я крепкая и сильная, – рассмеялась я. – И не смотрите, что я такая худая, у меня мышцы вот какие.
Я закатала рукав свитера и согнула в локте руку, демонстрируя бицепс. Женщина снисходительно улыбнулась.
– Ну что ты мне показываешь, у меня рука в три раза больше твоей! Давай я тебе хоть омлет сделаю, что ты все кофе пьешь, чашку за чашкой, а потом сердце колотиться начинает как сумасшедшее. Вот точно как на прошлой неделе, давление снова подскочит. Хорошо, я рядом была, таблетку дала, а то ты так бы и сидела с пачкой сигарет.
Я щелкнула зажигалкой.
– Не беспокойтесь, ничего со мной не случится.
– Ну вот, опять, – миссис Коллинз покачала головой. – Все куришь, куришь. Ну да что тебе говорить, взрослая уже.
– Мам, я закончил с елкой. Сейчас дров натаскаю и в камин подкину, – на кухню заглянул довольный Кларк и, подмигнув мне, посмотрел на мать и добавил. – Я буду готов минут через двадцать.
Женщина кивнула и, проводив глазами сына, снова переключила внимание на меня. Я докурила и затушила сигарету в пепельнице.
– Пойдем к нам, детка, ну что ты будешь опять одна сидеть весь вечер?
– Спасибо, миссис Коллинз, но у меня полным–полно работы, – отказалась я.
– Все работа, работа. Какая работа в каникулы? Отдохни уже!
– Да я уже наотдыхалась, сами знаете, гуляю целыми днями, на воздухе все время, надо же и делом, наконец, заняться.
– Успеешь к делам вернуться, после Нового Года с новыми силами. А сейчас отдыхать нужно, набираться этих самых сил, с Богом разговаривать, это же рождественская неделя!
– Да я только и делаю, что с Богом разговариваю, – рассмеялась я.
– Замуж тебе нужно, тогда меньше будешь разговаривать сама с собой, – пробурчала миссис Коллинз, ловко подкладывая мне под руку блюдце с пирожным, которое я машинально взяла и тут же надкусила.
– Ну что – вкусно же, скажи, – обрадовалась женщина.
– Конечно же, вкусно, – согласилась я. – Вы такая кудесница, может быть, когда–нибудь я рецептик у вас спишу и тоже что–нибудь испеку.
– Испечешь, испечешь, а потом будешь целыми днями у плиты стоять и печь, знаю я тебя, за что ни возьмешься – дело спорится, да только другие заботы сразу же на задний план отходят, только этим и занимаешься, пока на что–то другое тебя не переключить.
– Вот такая я, увлекающаяся натура. – Я доела пирожное и вытерла салфеткой губы. – Если что–то мне очень нравится, тут же погружаюсь и никак не могу отвлечься.
Домоправительница покачала головой и начала убирать со стола. Я поблагодарила за кофе с пирожным и направилась к выходу из кухни.
– Ты все–таки подумай, детка, может, зайдешь к нам попозже? – раздался мне вслед полный надежды голос пожилой женщины.
– Я позвоню вам, миссис Коллинз, но не ждите зря, я ничего не могу обещать.
* * *
Когда семья Коллинзов ушла, я поднялась на второй этаж и подошла к окну. Короткий зимний день близился к концу. И без того темный из–за метели, он пролетел совершенно незаметно, а теперь с океана наступала ночная мгла. Вдали, затуманенный снегом, чуть заметно светился маяк. Я долго смотрела, как его лучи разбивают темно–серую снежную муть, потом подошла к музыкальному центру, долго перебирала диски и, в конце концов, нашла то, что хотела. Запустив программу непрерывного воспроизведения, я подошла к камину и уставилась в огонь. Звуки вальса Доги из кинофильма: «Мой ласковый и нежный зверь» разорвали тишину комнаты.
Правильно говорят, что человек до бесконечности может смотреть на воду и огонь. На пламя я могла смотреть часами, не замечая времени, забывая обо всем, отдыхая от мыслей. Но сегодня я чувствовала себя особенно усталой, хотя и не провела на ногах весь день, как обычно. Погода менялась, а мой организм почему–то стал реагировать на подобные вещи. Хотя, что меня удивляет? Я покачала головой. Это обычный порядок вещей, и так должно быть.
Я опустилась в кресло–качалку, вытянула ноги к огню и потянулась за пачкой сигарет.
То, что я уже не одна в доме, я почувствовала сразу. Не было ни грохота распахнувшихся ставней, ни шорохов, ничего. Просто я поняла, что в комнату вошел он. Я улыбнулась. Он приходил каждый день, с тех пор как я поселилась в этом старом красивом особняке на берегу океана. Бывало, что он проводил со мной целый день, а иногда не задерживался и на пять минут, просто проверял, как я тут. Я привыкла к этим визитам и, сама того не замечая, потихоньку начала их ждать.
Из–за спинки кресла появилась смуглая рука, которая тут же вытащила из моего рта только что прикуренную сигарету. Вот что за привычка – отбирать у меня сигареты! Сам курит, но мне не дает. Я фыркнула, но не смогла сдержать улыбку. Он обошел кресло, остановился передо мной и оглядел всю целиком, будто проверяя, цела ли я и невредима ли. Да что со мной сделается–то! Но его забота очень трогала.
– Привет, – улыбнулась я, и тут же его лицо расплылось в ответной улыбке.
Что это была за улыбка! Широкая, светлая, его лицо тут же засияло присущим только ему особенным золотистым светом, за который я и прозвала его «солнечным мальчиком», янтарные глаза сверкнули, и в них заискрились смешинки. Непокорные кудри упали на лоб, и он, откинув голову назад, попытался их убрать. Я рассмеялась – это никогда ему не удавалось!
Сегодня на нем был белый толстый вязаный свитер и черные джинсы. Я невольно скосила глаза на себя – такой же длинный теплый свитер и черные джинсы. Теперь мы смеялись хором. Ну что ты будешь делать!
Он уселся передо мной на корточки и взял мои руки в свои.
– Ты сегодня дома, я удивлен. – Мягкий завораживающий баритон проник в меня, пронесся по телу и согрел меня изнутри.
– Так за окном пурга, не нагуляешься особо, – я пожала плечами, – но утром я выходила на улицу.
Он потянулся за пультом дистанционного управления и выключил музыку. Тишина нахлынула на нас, заставляя завязнуть в ней, потеряться, увеличить плясавшие по стенам комнаты тени от пламени камина.
– Сколько можно слушать одно и то же? – проворчал он. – Это депрессивная музыка.
– Ничего не депрессивная, мне нравится, – я с улыбкой повернулась к нему. – Это очень красивый вальс.
– Красивый, согласен, но он навевает тоску.
Я снова пожала плечами и улыбнулась. Мы замолчали. Я сидела, все так же уставившись в камин, он гладил мои руки и смотрел на меня снизу вверх. Затем он уселся на мягком ковре у моих ног и положил голову мне на колени. Я тут же протянула руку, погрузила пальцы в шелковую гриву его золотисто–каштановых волос и стала их перебирать. Мне показалось, я услышала, как он заурчал, словно довольный кот, только что скушавший блюдце густой ароматной сметаны. Я прикрыла глаза и, пригревшись, задремала.
* * *
Я встретилась с ним в один яркий солнечный день, когда медленно бродила по центру небольшого городка, в котором решила поселиться. Еще и недели не прошло, как я въехала в светлый уютный особняк на берегу океана, а теперь изучала место, где собиралась провести остаток своих дней.
Зима в этих краях начиналась рано, снег ложился в конце октября, и уже в ноябре город выглядел как моя далекая родина глубокой зимой – весь укрытый искрящимся от солнца покрывалом. Красивое тихое, спокойное место.
Я шла по узким старинным улочкам, разглядывая дома, людей, машины. Мороз щипал мои руки, и я прятала их в карманах короткой шубы. Я дошла до центральной площади и замерла, уставившись на раскинувшуюся передо мной шумную ярмарку. Подобное я видела только на фотографиях. С правой стороны расположились торговые ряды, между которыми бродили домохозяйки, носились дети, лаяли собаки. Слева крутились, ярко переливаясь всеми цветами радуги, карусели. Оттуда доносился визг и детский смех. А над всем этим – яркое небо и солнце, золотящее шпили здания Городского собрания и купола старинной церквушки.
Между каруселями и ярмаркой сверкал каток, на котором носились дети и взрослые, хохоча, врезаясь друг в друга, кидаясь подхваченными с высоких, сделанных изо льда, усыпанных снегом стен снежками.
Я, испытывая странную робость вперемешку с восторгом, подошла ближе к катку и остановилась, наблюдая за кружащимися фигуристами. И тут я услышала позади себя голос, показавшийся мне смутно знакомым. Я резко обернулась.
С минуту мы смотрели друг на друга, затем я снова вернулась к созерцанию кружащихся на льду людей.
Тяжелая рука легла мне на плечо, я не шевельнулась. Он встал рядом и развернул меня к себе. Я подняла к нему голову и улыбнулась.
– Привет, – сказала я. – Рада тебя видеть. Какими судьбами в этом городке?
Мне показалось, он несколько растерялся. Глаза его остро вглядывались в мое лицо, будто ища в них ответ на какой–то одному ему известный вопрос.
– Привет. Я тут проездом, но, скорей всего, немного задержусь, тут очень красиво. – Он помолчал, затем неожиданно спросил: – Ты меня узнала?
– Конечно, я тебя узнала, – я изумленно хмыкнула. – У меня все в порядке с памятью, и ты не из тех, кого можно просто взять – и забыть.
– Вот как.
Нет, ну точно, он растерялся, и я, не выдержав, расхохоталась.
– У тебя сейчас такое забавное выражение лица! Был бы у меня под рукой фотоаппарат, непременно бы тебя засняла, но я его оставила дома. Представляешь, я – и без фотоаппарата! Но ничего, это все переезд, еще денек – и я совсем тут освоюсь и больше никогда не забуду такую необходимую вещь дома. – Не дав ему вставить и слова, я схватила его за руку и потащила к будке проката коньков. – Давай–ка покатаемся. Ты хорошо катаешься? Я этого с детства не делала и буду сейчас как корова на льду, но раз ты здесь, я не упаду!
Он остановил меня перед самой будкой.
– У тебя уши красные от мороза, – проговорил он и обхватил мою голову своими большими теплыми ладонями, янтарные глаза оказались совсем близко от меня. – И руки у тебя как ледышки.
Он отпустил мою голову, взял мои руки и, наклонившись, дохнул на них, а затем начал растирать. Солнце золотило его небрежно падающие на поднятый воротник дубленки волосы. Некоторые пряди были светлее, мне показалось, что в них заблудились солнечные зайчики.
– Я не замерзла, – рассмеялась я, и вдруг с моего языка сорвалось: – Ты просто… солнечный мальчик. Всегда таким был.
Он замер и посмотрел мне в глаза. Я завороженно уставилась на него. Секунда – и наваждение прошло, а он уже вел меня за руку к торговым рядам, ловко лавируя между прохожими.
У какого–то ларька мы долго выбирали мне шапку. Остановились на смешной белой, с огромным помпоном и ушками с кисточками. Бабушка–продавщица с умилением наблюдала за тем, как он натянул мне на голову шапочку, вытащил из–под шубы косу и перекинул ее вперед, через мое правое плечо. В комплект к шапке были подобраны такие же белые вязаные варежки, которые он тоже надел на меня сам, и только потом повел меня обратно на каток.
Весь остаток дня мы катались. Я хохотала и падала, спотыкалась, снова падала, висла на своем спутнике и опять смеялась. Он улыбался одними глазами, пытаясь научить меня держать равновесие на скользкой ледяной поверхности. У меня не очень–то получалось, но нам было все равно. Катался он просто великолепно, казалось, он родился фигуристом, но я не сомневалась, что он мог делать все что угодно – и так же великолепно.
Стемнело. Вечер заиграл многоцветием иллюминации, а мы все катались, катались, пока нас не выставил с катка ночной сторож, напомнив, что всегда можно вернуться и снова кататься, пока держат ноги.
Потом мы, взявшись за руки, долго бродили по заснувшему городку и молчали. Я не хотела ни о чем говорить, мне было хорошо и спокойно вот так шагать – неизвестно куда, разглядывая дома, ночные огни, запрокидывать голову и погружаться взглядом в мерцающую звездами бесконечность ночного неба. Мы прошлись по набережной в сторону маленького, замершего на зиму порта, вернулись обратно к городскому парку, остановились ненадолго, чтобы рассмотреть ледяные скульптуры, а потом двинулись в сторону моего дома.
– Ты устала, – неожиданно отметил мой спутник, и в мгновение ока мы оказались прямо за окружающим мой особняк кованым забором, у входной двери.
– Зачем ты это сделал? – покачала я головой.
Он удивился, брови его поползли вверх. Я вздохнула.
