Читаем После отбоя онлайн бесплатно

Неужели все благие намерения начинаются с неприятностей? Вчера условились: уволенные в запас пограничники и армейцы, отъезжающие на крупнейшую сибирскую стройку, прибудут в Дом офицеров на вручение комсомольских путевок. Явятся как на парад — точно в назначенный срок, со всеми знаками отличия…

И вот этот торжественный момент наступил. В президиум поднялись командование южного пограничного округа, секретарь ЦК комсомола республики, представитель треста Алюминстрой, офицеры. Раздались по-солдатски дружные аплодисменты.

А трое не пришли. И кто! Коммунист Гена Ветров, Кирилл Симагин, похвалявшийся, что на стройке сразу же будет бригадиром, и секретарь комсомольской организации пограничной заставы Ваня Щедров.

Борис Точкин, комиссар эшелона добровольцев, волновался. Он вспоминал наказ начальника политотдела при вручении мандата: «Работа комиссара эшелона посложнее командира отделения: люди собраны со всего округа, дорога дальняя, соблазнов в пути много. Но все должны прибыть к месту назначения организованно, как и полагается воинскому подразделению. Мы надеемся на вас».

«Надеемся на вас, — горько подумал Борис. — Еще в вагон не сели, а уже трех человек недосчитываюсь…»

Точкин нарочно сел в середине зала, чтобы не бросаться в глаза, но начальник политотдела округа заметил его и указал на место в президиуме. Ничего не поделаешь, надо взбираться на голгофу.

Генерал уже закончил напутственную речь, помощник по комсомолу разложил путевки.

— Геннадий Ветров! — назвал первого по алфавиту секретарь ЦК комсомола.

Точкин опустил глаза, чтобы не видеть зал, недоуменно-вопросительных взглядов членов президиума. Позорище! Но случилось невероятное: в тот момент, когда была названа фамилия Ветрова, дверь в зал стремительно распахнулась, и высокий, стройный Генка, печатая шаг, направился к столу президиума. Борис очнулся, мысленно обругал парня бронзовым идолом, но через минуту уже готов был расцеловать его. И ответил Генка по-военному: «Служу Советскому Союзу!» Каждый доброволец вслед за Ветровым повторял эти торжественные слова, награждался аплодисментами. Только дважды угрюмо промолчали присутствующие, когда были названы фамилии Кирилла Симагина и Ивана Щедрова.

Потом в фойе Борис прижал к стене Ветрова, повторил, как ему казалось, самое обидное ругательство:

— Идол бронзовый! Что стряслось?!

— Чемодан искал. Все обзавелись, кроме меня.

— Чемодан искал, а башку потерял! — Борис, дружески ткнув кулаком в упругий бок спортсмена — Гена играл центровым в сборной баскетбольной команде округа, — спросил: — Что будем делать с дезертирами?

— Я попытаюсь разыскать Симагина, а ты Щедрова.

— Ищи! — одобрил Борис.

Симагина так и не нашли, а Щедров сам явился к Борису.

— Разожми кулачищи, — предварил он непроизвольный жест Точкина. — Невеста прибыла…

— Какая еще невеста?! — рассвирепел Борис, приняв слова Щедрова за насмешку.

— Обыкновенная, — радостно осклабился Иван.

Постепенно до сознания Точкина все-таки дошло существо дела: обыкновенная невеста — Юля Галкина, обыкновенный жених — Ваня Щедров. И вот стоит парень радостный и растерянный, мнется, что-то хочет сказать, а не решается. Наконец смущенно повторяет:

— Понимаешь, невеста… Она поехала бы со мной, да денег на билет не хватает.

— Понял, Ваня, — повеселев, сказал Борис — Комсомольскую путевку выхлопочем. Только хотя бы знать, за кого хлопотать.

— Да вон она, на углу стоит.

Подошли. Невеста протянула руку Точкину.

— Юля.

Борис опешил: не строитель, а куколка сахарная, с румяными щеками, пышными, забранными в две косы русыми волосами, с ясно-голубыми ликующими глазами.

— Значит, в Сибирь?

— Куда Ваня, туда и я.

— Вы же еще некрещеные, — пошутил Борис и тут же раскаялся: лицо девушки стало пунцовым, даже вздернутый носик покраснел. — Приму все меры, Юля, чтобы поехали с нами и чтобы вас не выкрали из вагона…

На вокзале добровольцы были смущены — провожающих оказалось больше отъезжающих. На перроне теснились группами, брали или давали свои адреса, наказывали передать приветы товарищам, с которыми не успели попрощаться. Особенно одолевали сержанта Бориса Точкина — комиссара эшелона. Он принимал книги для вагонной библиотеки, тетради, бумагу для выпуска боевых листков. Школьники из радиокружка подарили самодельный транзисторный радиоприемник.

А Бориса не переставала точить боль: все-таки один человек дезертировал. Он прикидывал, как наказать Симагина, и был удивлен, увидев Кирилла в вагоне. Тот в среднем купе занял нижнюю полку и даже обозначил постелью, чтобы закрепить за собой неоспоримое право на избранное место.

Борис вспылил.

— Съездить бы вот этой штукой, — взмахнул он кулаком, — по твоему глобусу, да свидетелей много.

— Не шуми, комиссар, делом занимался, потом сам оценишь…

Скрылся вокзал, медленно удалялись, поднимаясь по склонам, городские окраины. Пассажиры начали обживать вагон. Успокоился и Ваня Щедров: комиссар уговорил проводницу выдать Юлю за свою напарницу, поселить в служебном купе. А Ваню через стенку, на верхнюю полку. Пусть перестукиваются.

…Справа и слева плыла холмистая местность — серая, невзрачная: ни деревца, ни кустика, только клочки колючей травы, которую выщипывали отары овец. Но скоро земля стала покрываться словно струпьями — черными остроугольными камнями. Они то сдвигались в кучи, поднимались в пирамиды, то вновь расползались в стороны. Ни свирепые ветры, ни ливни, ни обжигающие солнечные лучи не смягчили режущие грани камней. Но стоило электровозу нырнуть под каменную гряду сопок, пробежать по гулкому длинному туннелю, как открылась новая картина — почти ровное плоскогорье с крупными площадями обработанных полей, с буйной зеленью на пойменных лугах по берегам пограничной реки.

Теперь уже не только Борис, все обитатели вагона облепили окна. Железная дорога проходила почти по самой границе. Видна контрольно-следовая полоса, рядом с ней двигались пограничные наряды. Все знакомое, родное; казалось, остановись сейчас поезд — и вчерашние солдаты и сержанты выпрыгнут из вагона, вновь встанут на дозорную тропу…

Но поезд не останавливается, мчится мимо петляющей пограничной реки. По ту сторону редкие селения с вросшими в землю глинобитными коробками. На крохотных делянках пашни низкорослые лошаденки, натужно склонившись вперед, оступаясь на краях борозд, тащат за собой деревянные сохи. Там будто остановилось время, застыли навеки чересполосица, плоские крыши жилищ и высокие башни минаретов.

Смеркалось. Задумчивые, неразговорчивые, усталые от дневных впечатлений, ребята расходились по своим купе. Только Борис не двинулся с места. Появление в вагоне Юли, невесты Щедрова, растревожило его, нахлынули юношеские воспоминания.

Я, как себя помню, всегда о чем-нибудь мечтал. Но самой заветной мечтой была одна — стать пограничником. Я засыпал и просыпался со служебной собакой в ногах, хотя эта был всего-навсего кот с белыми усами, черной мордочкой и короткими, как у хомяка, лапками. Во сне он все равно виделся мне здоровенной овчаркой, которая сбивала с ног шпиона.

У меня всегда были прозвища: в детстве — Головастик, в школе — Матрешка, потом — Сухостой. Самым обидным, конечно, было Матрешка. Я не понимал, почему оно ко мне прилипло. Однажды не выдержал, пришел домой со слезами. Мама долго утешала меня: «У тебя, Боря, доброе улыбчивое лицо, ты не обижайся. Это счастье, когда мальчик видит вокруг себя все хорошее, светлое, радостное. Таким легко жить на свете».

Я смирился со своим «счастьем». И напрасно: добрые улыбки доставляли мне одни неприятности. Учился я старательно, классная руководительница прочила меня в медалисты. Но с приходом в школу нового педагога я схватывал тройки только за то, что улыбался на уроках. Досадная история произошла и с приемом в комсомол. Для каждого пионера это ответственный шаг, и готовился я к нему долго, но после приема новая пионервожатая школы определила по моему лицу: «Несерьезный ты парень, Боря».

Но если не считать сходства с Матрешкой, то в жизни мне дико везло. Родился я в Краснодаре — нет лучше города на свете. И лучше реки Кубани нет, и вкуснее раков, что гнездятся в ней, нет. И такой мамы, как у меня, не сыщешь. Я теперь понял, что лицом пошел в нее. Она работает на швейной фабрике, награждена двумя орденами, председатель профкома.

Наташа тоже необыкновенная: самая красивая из всей школы. И самая умная, умнее меня, хотя и моложе на целых два года. «Мы можем только дружить, а любить нам еще рано», — тоном учительницы по естествознанию заключила она. И поцеловать себя разрешила только Первого мая, в большой праздник.

Она, как и я, — мечтательница. Ей хочется стать киноактрисой или стюардессой, чтобы облететь весь мир. Она старательно изучает английский язык и от меня добивается того же, часто переходит с русского на английский, когда мы гуляем спокойно, не дурачимся.

У нее большие глаза, тонкие брови, но не выщипанные, как у некоторых, густые ресницы, длинные волосы, красиво перехваченные лентой на затылке, белоснежные зубы — точь-в-точь как у киноактрис.

Наташа два раза была у нас дома. Первый раз она пришла с просьбой помочь ей решить задачку по геометрии. Я так растерялся, что начисто забыл все правила, осрамился перед ней, а еще больше перед мамой. Потом, когда я уже был в десятом классе, пригласил ее на свой день рождения. Но уж лучше бы не было этого злосчастного праздника! Мы очень засиделись, а еще дольше шли до ее дома. У парадного нас встретила мать Наташи, молча взяла ее за руку, молча увела в подъезд.

На следующий день Наташа объявила, что нам нельзя больше встречаться.

По вечерам я часами слонялся неподалеку от дома Наташи даже в дни экзаменов. Мама раньше времени взяла отпуск, чтобы быть рядом со мной. Улыбка по-прежнему не сходила с ее лица, но глаза не спрячешь. Раньше она мечтала, что я окончу школу с медалью, теперь же делала все, чтобы я хоть не провалился на экзаменах. Я не провалился, но высох, как подрубленное молодое деревце. Видно, в ту пору и прозвали меня Сухостоем.

Но не только мамины заботы поддерживали меня в этот нескладный период жизни. Как-то под вечер я встретил на своей улице пожилого человека в пограничной форме со старшинскими погонами, с медалями на груди. Гимнастерка на нем была немножко узковата, зато зеленая фуражка — впору, и новенькая-преновенькая, словно только выданная. Он заметил, что я как загипнотизированный иду за ним по пятам, остановился, дружески тронул за плечи и, кивнув на ученический портфель, спросил:

— Сдаешь?

— Ага.

— А после школы куда?

— Во Вселенную.

— Вот что, Вселенную пока не трогай. Закончишь школу — приходи вон на ту стройку, в конце улицы, спросишь прораба Егора Горбушу.

— Это вы?

— Да.

— А в форме почему?

— День пограничника. Сегодня не одного меня в форме встретишь.

— Раньше нельзя зайти? — обрадовался я случаю ближе познакомиться с пограничником.

— Можно, только не в ущерб экзаменам.

Егор Горбуша был не только прорабом, но и партгрупоргом, вечно, занят и все-таки выкраивал время на рассказы о службе на границе. Ну и о стройке, конечно. И неудивительно, что кроме меня к нему частенько заходили и другие старшеклассники нашей школы.

Я примелькался на стройке, и потому никого не удивило, что явился сюда уже не экскурсантом, а рабочим.

Через две недели, в день первой получки, прораб предупредил меня:

— Борис, останься после работы, разговор есть.

Меня это удивило: с Горбушей мы жили на одной улице, могли поговорить дорогой.

Когда на стройке стихло, прораб усадил меня на бревно, спросил:

— Присмотрелся к Митьке?

— Присмотрелся. Такой же подсобник, как и я.

— Правильно. А леса на чем держатся?

— На стояках, перекладинах, — пытаясь открыть Америку, сказал я.

— Извини, брат, за грубое сравнение: на соплях держатся. Ты подумай, как эти леса сделать надежнее, безопаснее. Митькиной головы на это не хватает. А в понедельник покумекаем вместе. — Горбуша помолчал, потом вонзил в меня пронизывающий взгляд, спросил: — Что с получкой собираешься делать?

— Как что? — удивился я. — Маме отдам.

— Митька в забегаловку звал?

— Звал.

— А ты что?

— Послал его подальше.

Горбуша поднялся с бревна.

— Ну, пошли, — добродушно, как равному, сказал он, и мы зашагали на свою улицу…

Мама встретила меня тревожно:

— Чего так задержался, сынок?

Я пересказал беседу с Горбушей и несмело протянул ей тощий конвертик с зарплатой. Она порывисто обняла меня и долго не отпускала.

Бориса смущала роль комиссара. Ну назвали бы старшим группы, парторгом, комсоргом. Нет — комиссаром эшелона. И официальную бумагу выдали. А «эшелон» умещался в одном вагоне. Может, по дороге подсадят группы из других округов?

К Борису подошел высокий, немножко неуклюжий и застенчивый Гена Ветров. Казалось, он стеснялся своего роста и нарочно сутулился, но стоило хоть раз увидеть его в роли центрового в баскетбольной команде, чтобы убедиться — это настоящий атлет: гибкий, ловкий, прыгучий, волевой, с быстрой реакцией, меткими бросками. Среди отъезжающих было два коммуниста: Ветров и он, Точкин. Борис собирался негласно сделать Ветрова своим заместителем, но сейчас понял, что и одному делать нечего.

— Товарищ комиссар, наклевывается внеплановое мероприятие, — улыбаясь, сказал Ветров. — У Кирки Симагина в чемодане оказалась бутылка водки. В компаньоны взял меня, послал к проводнице за стаканами.

Точкин даже не обратил внимания на иронический оттенок в словах «товарищ комиссар», а лишь подумал: «Это «внеплановое мероприятие» — запал к взрыву наступившей тишины в вагоне. Дурной пример заразителен».

— А что предлагаешь ты? — опросил Борис.

— Пригласить комиссара.

— Ты отдаешь отчет своим словам? — запальчиво бросил Точкин.

— Вполне. Пригласить, но без стаканов.

Ветров усмехнулся, он был доволен розыгрышем начальства. Улыбнулся и Борис, спросил:

— А что скажем?

— Не скажем, а стукнем по столу, — расхрабрился Гена.

— Не годится. Он пошлет нас к неродной бабушке и пригласит других.

— Тогда иду за стаканами.

— Правильно. За стаканами с чаем. Минуты через две и я нагряну будто невзначай.

Обладатель «Столичной» отмахивался от предлагаемого Ветровым чая:

— По запаху чую — хорош чаек, видел, как комиссар вручил проводнице большую пачку в нестандартной обертке из серебристой фольги, учил, как заваривать, но только за два года я выпил его несколько цистерн, а вот этой, сорокаградусной, редко баловался.

— Все-таки баловался?

В этот момент в двери показался Борис с коробкой в руке, воскликнул:

— Вовремя! Только что разыграли подарки, вашему купе достался торт.

Симагин поморщился, но вынужден был убрать бутылку, прикрыть огурцы салфеткой и даже пригласить комиссара к столу.