Читаем После матча онлайн бесплатно

За годы работы в газете мне много раз приходилось в нетерпении маяться возле телетайпного аппарата, постукивающего в чечеточном темпе, читать по слогам набегающую телеграмму и, едва проступит знак окончания – два тире, ноль, два тире,- отрывать от рулона долгожданный текст, чтобы тут же, запихнув его в патрон пневматической почты, отослать с шестого этажа на третий, в наборный цех, на линотип. И даже в спешке бывает, что глазам своим не веришь, потеряешь секунды, размышляя, может ли такое быть, не соврал ли ненароком бесстрастный телетайп.

Футбольные известия бегут и бегут со всего света. Есть среди нас, газетчиков, такие, кто легко их запоминает, легко в них ориентируется и потрясает окружающих своей осведомленностью и решительными моментальными комментариями. Мне это никогда не давалось. Быть может, для собственного успокоения, чтобы слишком явно не проигрывать своим блистательно и полезно информированным товарищам, я давно взял себе за правило не слишком полагаться на сегодняшние телеграммы, не спешить с приговорами, держаться поодаль от телетайпной сумятицы, какой бы она ни была увлекательной, сногсшибательной.

Хотя футбольная река то мелеет, то выходит из берегов, но в общем-то ее течение подчинено закономерностям, следить за которыми, по моему убеждению, поинтереснее, чем жить в азартном ожидании очередных сенсационных известий. Не перечесть случаев, когда ошеломившее нас по первому впечатлению событие некоторое время спустя начинает выглядеть заурядным, поскольку новая информация предлагает вполне прозаическую разгадку. И обязательно, без исключений, за так называемыми цифрами и фактами вырисовываются разного рода явления, тенденции, умонастроения, моды.

Очерки, вошедшие в книгу, посвящены событиям с 1977 по 1986 год. Это десятилетие, как и любое другое, включает в себя множество турниров и матчей, имеет своих героев, свои кульминации и разочарования. Но это десятилетие, как никакое другое, обнажило внутренние противоречия, заставило задуматься, правильно ли, как того требует наше взыскательное время, организован, живет и развивается футбол.

– Зададимся хотя бы несколькими «контрольными» вопросами. Ради чего после чемпионата 1977 года клубы были ограничены числом допустимых ничьих и был введен «лимит»?

– В силу каких причин привлек к себе общее благосклонное внимание «Спартак», в 1978 году вернувшийся из первой лиги в высшую?

– Что означает выход на главные роли команд Минска, Днепропетровска и Ленинграда, прежде державшихся на почтительном удалении от лидеров?

– Почему победы киевского «Динамо» в чемпионатах 1977, 1980 и 1981 годов воспринимались аудиторией и знатоками более чем спокойно, без какого-либо энтузиазма, а в 1985 и в 1986 годах с сочувствием и интересом?

– Чем объяснить крайне обостренную реакцию общего неудовольствия выступлением сборной на чемпионате мира в Испании в 1982 году, хотя итоги не зафиксировали провала?

Не льщу себя надеждой, что в очерках найдутся ответы на все вопросы. Они отражают точку зрения журналиста. Будет хорошо, если читатель почувствует, что жизнь футбола не исчерпывается телеграммами о результатах матчей, что она пронизана борьбой перспективной актуальности с опасливой старинкой, честности с криводушием. И она, эта жизнь, остро нуждается в прямоте отношения к ней, в острастке тем, кто посягает на ее нравственные установления, в деловом компетентном внимании, а не в наскоках и вмешательствах дилетантов и, как мне думается, в реорганизации, позволившей бы растущие претензии к футболу привести в соответствие с условиями, в которых он должен существовать.

У журналистов свое место и свои обязанности. Мы не пишем «вообще», вне времени. Эти очерки имеют даты, и для меня, автора, это дорого как свидетельство, что пресса не стоит в стороне и по мере сил выполняет свой долг, служит интересам футбола. Читатель может заметить в очерках некоторые повторения, но и они мне дороги, как следы боевых действий, которые приходилось вести изо дня в день, из года в год.

Десятилетие позади: что было, то было. Но, хотя обстановка в футболе переменчива, все же скачущая турнирная конъюнктура не способна сама по себе устранить назревшие вопросы. Они ждут своего решения, потому что все мы «болеем» за свой футбол и ждем не дождемся, когда он в полной мере реализует заложенные в нем силы.

Ничего придуманного здесь не будет. Чтобы с первых слов все стало ясно, представлюсь: журналист, регулярно пишущий о футболе с 1952 года, и редактор еженедельника «Футбол – Хоккей», на протяжении семнадцати лет. Место действия – Мексика, время действия – июнь 1983 года. Место выбрано не ради экзотики. Тут все проще и строже: дальняя командировка, вслед за которой, как было обговорено до отъезда, уход с редакторского поста с намерением без помех и без натуги заняться журналистской работой. Имелось в виду и собраться с мыслями: есть ли право на книжку? Не мемуарную, а о том, к чему пришел, что набежало за годы, отданные футбольной прозе и редакторскому занятию. Сначала пытался ее сконструировать, изобрести, но выходило манерно, искусственно и, что пугало больше всего, нравоучительно. И как нередко бывает с нами, журналистами, помаявшись с выдумками, решил писать без затей, как все происходило, в той же последовательности. Был репортером, им и следует оставаться.

Кончено! Оранжевый микрофон-апельсинчик, невесомый, вбирающий в себя малейшее дуновение, живой, теплый, бережно мною охраняемый, которому я полтора часа поверял все, что видел и думал, и даже задержку дыхания в ожидании того, что вдруг что-то стрясется у ворот, и вздох вслед несбывшемуся лег на голубой полированный пюпитр, он выключен, не нужен, забыт, и я даже не заметил, как технический служитель на ходу подхватил его вместе с наушниками и унес.

Наши юниоры проиграли бразильцам. Дальше чемпионат будет разыгрываться без них. Они прежде срока полетят в Москву, притихшая, виноватая компания. Мне приходилось возвращаться с побежденными. У них разговоры вполголоса, старание каждого держаться особняком, в сторонке, ничем себя не проявлять, не попадаться на глаза тренерам, уткнуться в книжку, быть исправным пассажиром, и ничего больше. Правда, если удавалось кого-то из них разговорить, расшевелить, оказывалось, что слой мальчишеского траура неглубок и глаза охотно становятся озорными, бедовыми, и губы настраиваются на улыбку, и видно, что сильные плечи томятся в чинном пиджаке, рвутся к привычным движениям. И всегда это было приятно, футбол не для того заведен, чтобы хоронить себя после поражения, он снова и снова вызывает на зеленые подмостки, где все равны перед лицом нескончаемой игры.

На этот раз я с ними не полечу, срок моей командировки – до конца чемпионата, еще неделю проживу в Мексике. Известно, какая это будет неделя. И такое случалось – оставаться после того, как команда улетала. Сталкиваются два чувства. Одно нашептывает, что, коль скоро интерес к тебе как к специальному корреспонденту у редакции упал, на описание того, что будет происходить в отсутствие нашей команды, строк отведут поменьше и не исключено, что стенографистка передаст указание ограничиться итоговыми заметками по возвращении. Что бы ни было, работа сокращается. И на стадион через весь город не обязательно тащиться, устроит телевизор в гостинице. Можно посетить знаменитый антропологический музей, взобраться по ступенькам на пирамиду Солнца, съездить на рынок кустарных изделий. Да мало ли чем можно себя занять в мексиканской столице, где на каждом шагу чудеса старой и новой архитектуры, где ананасы развозят в грузовиках навалом, как у нас капусту, где на пригородных дорогах крестьяне тянут к проезжающим подвешенных на веревках серых жирных съедобных ящериц, как у нас ведра с антоновкой. Одним словом, почувствовать себя путешественником, сорвавшимся с телефонной веревочки, никуда не спешить, дни распределять по собственному разумению.

И все обстояло бы прекрасно, да не отпускает другое чувство, скорее всего странное, неразумное, а умом его не подавишь. Это ощущение пустоты и ненужности после отъезда команды, словно в тебе что-то лопнуло, оборвалось. И что сильнее всего – вина за случившееся, будто ты сам бегал по полю и оскандалился. Откуда это, ты ведь ни с какого боку не причастен к проигравшим юниорам и увидел-то их впервые?! Можно ведь утешиться и тем известным правилом нашей профессии, что для заточенного перышка конфуз иной раз сподручнее, чем успех: есть где разгуляться, поиронизировать, да и выбор слов богаче и вольнее.

Бродишь, любуешься заокеанскими диковинками, а на душе пасмурно, и мексиканский безнадежно ясный, стойкий солнцепек допекает глупой назойливостью, лучше бы небо затянуло, ближе к настроению. И в самый разгар осмотра чего-то небывалого вдруг сорвется с языка: «Ничем они других не хуже, просто силы своей не знают!» На тебя удивленно взглянут, переспросят, а ты деланно улыбнешься и руку приподнимешь в знак того, что все в порядке, и станешь с еще большим усердием пялить глаза. Вбито в нас наше дело, как гвоздь, по самую шляпку, клещами не вытянешь. Так и живешь, что в Мехико, что в Москве.

Все это не было связанным размышлением, тут и думать-то не о чем, просто мелькнуло, осветив предстоящую неделю.

Мы с Игорем Горанским, местным корреспондентом Советского телевидения и радио, сидим, как сидели в ложе прессы, и молчим. Все, что видел, я наговорил в микрофон, в Москве записали на пленку, Горанский мой репортаж слушал, и обсуждать нам нечего. Репортаж, знаю, ко мне еще вернется. Пока не до него. Пусть все уляжется: и волнение, и усталость до опустошения, и обида.

Посиживаем якобы в ожидании, когда публика схлынет и проще будет пройти к машине. Мы люди дела, у обоих седина в волосах, у Игоря ранняя, у меня своевременная, мы не можем себе позволить махать кулаками после драки, выпаливать пронзительные, жалкие, напрасные слова. Мы при исполнении обязанностей, мы в дороге, нам завтра утром предстоит автомобильное путешествие отсюда, из Гвадалахары, в Мехико, пятьсот восемьдесят километров. Для Горанского – домой, для меня – поближе к дому.

Я принимаю как должное негромкие слова Горанского: «Надо будет заварить чайку в термосе, в пути лучше ничего другого не пить». Согласно киваю, хотя мое согласие не требуется. Мы оба вскользь улыбаемся, благодаря друг друга за то, что о проигранном матче ни слова.

– Пошли?

– Да, пожалуй, можно.

За журналистские годы я привык ждать дорогу. Никогда она не была для меня преодолением расстояния. В детстве, при сборах на дачу, услышал я от старухи, помогавшей матери паковать вещи, поговорку: «Домашние думки в пути не годятся». Осталась в памяти и постоянно оказывалась уместной. Дашь себе слово, что ни о чем не станешь думать, отключишься, хватит, намотался в редакции и дома до одурения, и неведомо откуда наплывают мысли все о той же редакции и о том же доме, но в дороге они ровнее, ты даже им рад, чувствуя, что здесь ты не пугаешься растерзанности и сбивчивости всего того, что было с тобой, и легко находишь, что надо сделать, что сказать. Или, наоборот, надеешься, что дорога подскажет выход, озарит догадкой, а голова позорно пуста, пробавляешься цветными журнальчиками, разглядываешь соседей и зло коришь себя за то, что теряешь время, а от нажима еще хуже. В самолете ли, в поезде, в автобусе, автомобиле дорога одаривает или обманывает, радует или огорчает. Ей не прикажешь. Это только кажется, что она держит нас на полке или в кресле, куда-то доставляет. Дорожные часы, не похожие ни на какие другие, оставляя нас наедине с собой, дают возможность ощутить, каковы мы на самом деле, позволяют усомниться в благополучии и утешиться в сомнениях. Переезд ли, перелет, это и перемена, перелом, отрыв от привычного, предчувствие – они встряхивают или останавливают, без них, привыкнув, уже не мыслишь жизни, они нужны, чтобы понять самого себя, чем занят, что тревожит. Я с симпатией смотрю на тех, кто в дороге и ночью сидит с открытыми глазами.

На этот раз нас двое. А когда в пути двое, лучше, если один подчинится. Вожатый деятелен и озабочен, даже если нет поводов, он занят, да и самолюбие свое холит. В молодости я любил брать в руки путеводную нить, была ли это ходьба за грибами, рыбалка, прогулка по родным московским переулкам или командировка и шастанье наугад по улицам Ленинграда, Одессы, Львова, Парижа, Стокгольма, Рио-де-Жанейро. А со временем открыл, что пребывание в пути на вторых ролях оставляет с впечатлениями, которые вожатый пропускает, как и пристало человеку, погруженному в руководство. И я научился подчиняться с превеликой охотой, зарабатывая одновременно ни за что репутацию человека покладистого.

Здесь же существовали и другие причины. Как-никак мы находились в Мексике. Правда, будь я любителем повластвовать, мог бы понадеяться на то, что в этой стране побывал тринадцать лет назад, когда разыгрывался чемпионат мира по футболу, и тогда, как и сейчас, ездил из Мехико в Гвадалахару и «прекрасно все помню». Но я не помнил ровным счетом ничего. Тогда, в семидесятом, утонув в глубоком кресле тяжелого автобуса, везшего меня на матч Бразилия – Англия, я всю дорогу беспокоился, как бы не опоздать. Я удовлетворялся наблюдениями за черноволосым толстоватым шофером в голубой рубашке, чьи уверенная мешковатая посадка и округлые движения рук внушали мне доверие, хотя то, что рядом с ним У стекла примостилось распятие, смутно тревожило, напоминая о милостях, которые вдруг могут понадобиться в рейсе, наполовину ночном.

И как у всякого спешащего пассажира, в памяти оседало отрывочное, беглое, что придется: рекламные Щиты, красная земля, ввинченные в сухую твердь запыленные кактусы, остановка в пути, когда шофер на виду У всех нас, терпеливо глазевших на него из окон автобуса, сидел за низеньким столиком и, расставив локти, хлебал густую лапшу, растягивая удовольствие, пейзажи плоские, тягучие, длинные, насколько хватало взгляда, но не вызывавшие любопытства, а что там, за ними, еще дальше, ибо дальше должны были быть те же выпасы, поля, кактусы и ничего другого, не то что посреди наших русских перелесков с голубой таинственной чертой на горизонте.