Читаем После онлайн бесплатно
1. Инга
Нет, это был не сон, — в пачке действительно оставалась последняя сигарета. Вздохнув, Инга поставила турку на плиту и занялась макияжем.
Чтобы кофе не сбежал, она включила конфорку на самый маленький огонь. Инга не могла выйти из дома ненакрашенной, даже если пройти нужно было всего пару десятков метров — до магазина на углу и обратно. Она достала косметичку, выложила на стол все ее содержимое, поставила перед собой большое овальное зеркало на подставке и начала краситься. Зеркало было двустороннее, и, страдая недостатком зрения, она пользовалась его второй, увеличительной стороной.
Сначала контур. Инга никогда не покупала жидкую подводку, а наводила контур остро заточенной спичкой, как привыкла с молодости. Для этого нужно было размочить водой стержень от самого дешевого косметического карандаша, окунуть в него спичку, слегка провернуть, чтобы она напиталась цветом, и только после этого начинать красить.
Мелкими прерывистыми движениями, чтобы не растягивать веко, она скрупулезно повторяла малейшую неровность кожи; она вела линию так тонко и точно, что ее руке позавидовал бы ювелир. Это была филигранная работа. Но существовала еще одна причина, по которой Инга предпочитала заточенную спичку, а не магазинную подводку: в детстве она переболела конъюнктивитом и от этого часть ресниц у нее высыпалась, так что пустые места на веках приходилось теперь искусно затушевывать. И в этом деле она добилась настоящего мастерства. От природы взгляд Инги был немного угрюмым, но теперь ее глаза смотрели выразительно и томно. На контур она потратила примерно двадцать минут, десять — на один глаз и десять — на второй.
Далее следовали тени. Раньше ее любимыми были синевато-серые, но пару лет назад она открыла для себя темно-оливковые с перламутровым отливом, и этот неброский оттенок так полюбился ей, что стал 'ее' цветом. От перламутра веки делались слегка выпуклые, и некрупные от природы глаза приобретали величину и объем.
У самых ресниц она наложила слой погуще и начала мягко растушевывать его вверх, так что закрытое веко приобрело вид легкого перламутрового облачка. Затем чуть-чуть затенила внешний угол глаза, чтобы сделать его зрительно длинней и глубже. Как бы ни гнала ее жажда в магазин, движения Инги были медленными и точными, — это был ритуал, в котором небрежность и спешка приравнивались к преступлению. Тени забрали еще минут пятнадцать. Она закончила с ними как раз в тот момент, когда услышала запах горелого кофе. С досадой на себя Инга поднялась из-за стола, отставила с плиты сбежавший кофе и брезгливо оглядела испачканную конфорку.
Она снова почувствовала, как сильно хочет курить. Как в том сне, что приснился ей сегодня, она открыла пачку, полюбовалась на единственную оставшуюся в ней сигарету… и закрыла ее.
Инга выглянула в окно: жуткий промозглый ноябрь стоял перед ней во всей красе. В половине девятого небо было такое хмурое и низкое, что казалось, рассвет так и не наступил. Кое-где срывался первый колючий снежок и, кружась, носился по ветру. Ветки деревьев качались так сильно, что она с опаской покосилась на провода. В прошлую зиму по милости ветра весь квартал два дня просидел без электричества. Весной дерево перед домом изрядно опилили, но за лето ветки разрослось еще гуще и пышней и теперь угрожающе нацеливались в ее окна.
Инга посмотрела вдаль: на самой окраине двора, там, где разбитый асфальт переходит в каменистую грунтовку, вырисовалась черная вертикальная черта. Эта черта была живая. Она шевелилась и, кажется, натужно двигалась против ветра. Прищурив близорукие глаза, Инга увидела, что это вовсе не черта, а человеческая фигура в пиджаке — черном и застегнутом на все пуговицы. Спустя еще несколько мгновений в этой напряженной фигуре она узнала соседа снизу, бредущего навстречу ветру. Инга не поленилась и надела очки — парень был действительно в одном пиджаке! Она поежилась. Этот черный пиджак с воротником-стойкой он носил с августа, правда, тогда две верхние пуговицы были еще расстегнуты. Ей не с кем было поделиться своим возмущением, поэтому, проследив, как сосед зашел в подъезд, она только покачала головой.
Но нужно же было заканчивать макияж и идти, в конце концов, в магазин!
Осталось накрасить ресницы. Это было еще одно несчастье — ресницы у нее (те, что уцелели) были коротенькие, редкие и смотрели вниз. Загибая вверх кончики, Инга покрыла их тушью, потом дала подсохнуть первому слою и нанесла второй. После этого несколько раз провела по ресницам специальной капроновой щеточкой, разнимая слипшиеся кое-где волоски, мазнула на губы немного терракотовой помады, — не очень жирным слоем, чтобы они не выглядели намалеванными, — а в середину на нижнюю губу опять чуть-чуть перламутра; терракотовым же карандашом оттенила контур и… кажется все. Контур был такой же принципиальной вещью, как и подводка: он не должен быть слишком четким, чтобы не создавалось впечатление старческих губ, поэтому вопреки всем правилам макияжа она рисовала его поверх помады. На губы Инга не жаловалась — они были хорошо очерченные, в меру крупные и пухлые, не потерявшие с возрастом своей свежести.
Тоном и пудрой Инга не пользовалась. В пятьдесят пять лет оно бы, конечно, не помешало, но так уж она привыкла с юности, и привычек своих менять не собиралась.
Уже в прихожей она руками, а не расческой, взбила челку густого шоколадного цвета, подстриженную на французский манер, и накинула синтепоновую курточку. Набросив на голову капюшон, Инга еще раз полюбовалась на его лоснящийся темный мех, который так необыкновенно гармонировал с волосами и глазами, и, запахнувшись, довольная собой, шагнула за порог.
***
Со второй попытки она все-таки заварила кофе и с удовольствием, под сигарету, принялась смаковать первую утреннюю чашку. Затем вторую и третью. На это занятие у нее ушло пару часов. Инга смотрела в окно и гадала, выглянет ли сегодня солнце, — она так любила солнце с утра. Но тучи становились все мрачней, небо — все ниже, слышалось завывание ветра, и в тон ему прозвучал голос из спальни:
— Мам…
Инга поспешила на зов.
— Сделай кофе, — скорее угадала, чем расслышала она слова дочери.
Спустя еще пол часа Валерия, заспанная и непричесанная, появилась на кухне.
— Опять накурила… — были ее первые слова. Вторые прозвучали чуть повежливей: — Где кофе?
Инга молча указала ей на турку, которую оставила на выключенной плите.
Валерия перелила кофе в чашку, бухнула туда три ложки сахара и сделала большой глоток. Теперь они вместе сидели за столом, но смотрели не друг на друга, а в окно.
— Как отработала? — спросила Инга.
— Нормально.
— Кто был?
— Твой отирался весь вечер.
Инга поморщилась.
— А еще?
— Обычный набор.
Они помолчали немного.
— Дашка была, — неожиданно сказала дочь.
— Даша? С чего это вдруг, ее же смена завтра?
— Я сама не поняла. Вроде, ждала кого-то. Она, ты же знаешь, правды никогда не скажет.
— Ну и что, дождалась?
— Нет. Налысник под утро пошел ее провожать.
— Налысник? Как она его к себе допустила? А я сегодня видела его, — вспомнила Инга. — Утром, в окно. Худой, как хлыст.
— В котором часу?
— Не знаю… часов около девяти. Я как раз в магазин собиралась.
— Интересно, где он столько гулял.
— Слушай, а в баре он в чем был?
— Я не помню. Как всегда, в чем-то черном.
— Он был в пиджаке.
— А, да. Вроде, в пиджаке. Я не присматривалась. Сегодня была такая запарка.
— А где он там обычно у вас сидит?
— В самом углу.
— Он так все кипяточек и заказывает?
— Заказывает. И при этом ненавидит меня.
— С чего ты взяла?
— С того, что в глазах его я вижу ненависть.
— Так прямо и ненависть?
— За эти годы я научилась немного разбираться в людях.
— Раньше ты не была такой…
— Раньше, мама, жизнь не была такой.
— Что же изменилось в твоей жизни? Ты что, нагуляла троих детей или нашла себе мужа-алкоголика?
— Что изменилось? Что изменилось… Изменилось то, что я поняла, что никто, слышишь, никто, никогда меня не поддержит. Никто и никогда! И никто никогда не защитит.
— Не кричи на меня, пожалуйста, я тебе не подруга.
— Да уж разумеется.
Мать и дочь отвернулись друг от друга, и каждая уставилась в свой кусочек окна.
— Пожарь яичницу, — примирительно сказала Валерия двадцать минут спустя.
— Надоело уже, — ответила Инга, не глядя на нее.
— Тогда картошки.
Мать пошла на примирение, но с оговорками:
— Только ты начисть.
— Ладно, я начищу, а ты пожаришь, — приняла условия Валерия.
Из пакета, что стоял под плитой, она достала четыре больших картофелины и луковицу, а Инга ушла изучать программу телевидения на сегодняшний день, и шаткий мир в их маленькой семье ненадолго восстановился.
— А с чем картошку будем? — крикнула Валерия из кухни в зал.
— Можно с колбасой, — чуть погодя, ответила Инга.
— Я не ем колбасы.
— Тогда не знаю.
— А томатный сок у нас еще остался?
— Кажется, да.
— Все, я начистила, иди жарь.
***
— Ты напрасно отказываешься от мяса, — говорила Инга, когда они снова сидели друг против друга и ели жареную картошку прямо со сковороды. — В нем все необходимые белки и микроэлементы. Для женщины это незаменимый продукт.
— Не говори слово 'женщина'.
— Почему?
— Я его ненавижу.
Инга покачала головой:
— Это ненормально…
— А нормально женщине — курить? А труп со специями есть — нормально?
Инга вздохнула:
— В моем возрасте поздно менять привычки.
— Менять привычки никогда не поздно, особенно если они нездоровые.
— Да, но… сколько той жизни.
— Так может за веревочку и в кладовочку?
— Ты очень злая стала, Лера, — заметила тихо Инга и отвернулась к окну.
— А уж ты добрячка.
— Не хами, пожалуйста.
— Я не хамлю, это я так разговариваю, мама.
— Но это хамская манера, тебе она не идет. Ты ведь на самом деле не такая.
— То я такая, то я не такая…
— Расскажи лучше, что у тебя в университете.
— Учусь.
— Все в порядке?
— Не изображай из себя заботливую мать. Если бы ты действительно интересовалась моей учебой, ты бы хоть иногда давала мне денег на нее.
— Но я отдала тебе в прошлом месяце треть своей пенсии!
— Спасибо, это существенный вклад в мое образование. Особенно если учесть, что это единственные деньги, которые я видела от тебя за этот год.
— Но у меня тоже есть своя жизнь!
— Своя жизнь? Это Райку и Зойку ты называешь жизнью?
— Ты слишком любишь судить, Валерия! И ты становишься невыносимой!
— А ты не делай вид, что тебя заботит моя жизнь!
— Но ты, слава богу, уже вышла из детского возраста и можешь сама о себе заботиться!
— Что я и делаю!
— Так чего же ты от меня хочешь?
Валерия умолкла.
После обеда, который так и закончился в молчании, мать и дочь разошлись по своим углам: Валерия ушла в интернет, а Инга — в телевизор.
Незаметно наступил вечер. Ватным диском, смоченным в оливковом масле, Инга осторожно сняла косметику, надела коротенькую ночную рубашку с розовыми рюшами и легла на разобранный диван. В правую руку она взяла пульт от телевизора и принялась переключать каналы, а в левую — маленькую бутылочку шейка, который с некоторых пор стал ее ежевечерним напитком.
Валерия все еще сидела в интернете, когда услышала голос матери:
— Кто-то стучит.
Звонок у них давно не работал, и можно было сделать вид, что ничего не слышишь.
— Открой, пожалуйста, это, наверное, Ольга с первого этажа пришла за пустыми бутылками.
Валерия продолжала неподвижно сидеть.
'Откройте, милиция', - послышалось из-за двери, и теперь в нее забарабанили чуть громче.
Инга вскочила и заметалась в поисках халата. Экран телевизора бросал в комнату быстрые цветные блики, и от этого перед ее глазами все заплясало. Воспитанная в строгих советских традициях, она не считала возможным игнорировать слово 'милиция'. Ее, законопослушную гражданку, при этом слове охватывал трепет священного долга и легкая паника.
Дочь вышла из своей спальни с лицом растерянным и детским, таким, которого Инга не видела у нее с самого окончания школы.
— Милиция? — шепотом спросила она.
'Милиция, откройте'! — послышалось ей в ответ из-за двери.
— Да открой же ты! — крикнула Инга тоже шепотом, отчаявшись попасть руками в рукава халата. — Нет, стой!
Она вдруг остановилась и ужаснулась тому виду, в котором сейчас должна будет предстать перед чужими людьми: растрепанная, в стареньком домашнем халате и БЕЗ КАПЛИ КОСМЕТИКИ на лице!
Валерия между тем юркнула в спальню, предоставляя матери возможность выкручиваться, как она сама пожелает.
Инга бросилась в прихожую к зеркалу и торопливо поправила волосы. О боже! Эти маленькие, невзрачные глазки с редкими ресницами и бледные губы!..
Настойчивая просьба по ту сторону двери повторилась. Вздрогнув, Инга шагнула к двери и повернула ключ в замке.
Она немного опешила, так как ожидала увидеть там нечто иное. Может быть, ангелов в блистающих одеждах с буквами 'МВС' на шевронах, а может, золоченые мундиры с галунами и лампасами, но вместо всего этого на пороге стояли два удивительно обыкновенных парня, до того обыкновенных, что даже обидно. Синенькие курточки (или серенькие? — сразу и не разберешь); такие же бесцветные шапчонки и совершенно невыразительные лица.
— Добрый вечер, — сказал один из них очень вежливо и предъявил удостоверение. Второй последовал его примеру.
От растерянности Инга даже не взглянула на развернутые корочки, а молча впустила посетителей внутрь.
— Капитан Иванов, — представился тот, что первым протянул 'корочку'. — Разрешите войти?
— Да-да, конечно…
Второй тоже представился. Он назвался оперуполномоченным с какой-то простой и колючей фамилией. Инга забыла ее сразу же, как только она отзвучала.
Они прошли на кухню и сели по обе стороны стола. Инга вдруг увидела свою кухню глазами постороннего человека: голая штукатурка стен без обоев, а потолок… вот что значит откладывать ремонт до бесконечности. Она покраснела бы до ушей, если бы ее смуглая кожа была к этому предрасположена.
***
Мелкий снег хлестал ее по лицу. Крохотные кусочки льда впивались в кожу, добавляя ей сухости и морщин, но сейчас Инга об этом не думала. Она не плакала, а только всхлипывала иногда, и плечи ее непроизвольно вздрагивали. Со стороны могло показаться, что эта женщина просто решила прогуляться в ненастную погоду — до того свободным и размеренным был ее шаг. Она даже головы не склоняла, а лишь слегка подавалась всем телом вперед. Вот уже предательски выступила первая невольная слезинка, но нет — ее тушь не потечет! Она может экономить на ремонте, но тушь у нее всегда самая лучшая.
