Читаем Поручик онлайн бесплатно

— Товарищ поручик! Товарищ поручик!

Очень странно, подумал я. «Товарищ» — это обращение коммунистов друг к другу, во времена СССР актуальное, но сейчас сохранившееся разве что в российской армии, да у нас, в полиции. Как не пытались ввести обращение «господин полицейский». Но в российской полиции, да и в армии, нет звания «поручик». И вообще, поручик — это что-то старорежимное, дореволюционное, царское… Что-то, категорически не любимое коммунистами. То есть, обращение «товарищ поручик» — сочетание несочетаемого, оксюморон.

Может быть, лениво продолжал рассуждать я, чуть морщась от головной боли, которая почему-то начала сверлить мой череп, это и не обращение вовсе? Может, это призыв: «Товарищ, поручик!». В смысле, товарищ, смотри, поручик идет, целься лучше, а то опять промажешь, тетеря. Или, товарищ, поручик, работай лучше, а то как вдарит плеткой.

— Товарищ поручик!

С некоторой неохотой я осознал две вещи: боль не просто не прекращается, она решила захватить новые территории и, скользнув по правому виску, принялась тискать плечо. А, да, и второе: тот, чей голос сверлит мою и без того пострадавшую голову, не просто зовет какого-то поручика.

Он обращается ко мне.

Я открыл глаза.

Автобус. Вокруг меня. В смысле, я сижу в автобусе, плотно прижавшись правым плечом к стеклу.

И, знаете ли — это был ОЧЕНЬ странный автобус.

Во-первых, в нем никого не было. Кроме меня и еще одного человека. Во-вторых — в окнах автобуса были разные времена дня: с левой стороны ярко заливало голубизной и золотом дневное жаркое солнце, а с правой — чернела ночь.

Но самым странным был тот, второй человек, который настойчиво звал меня.

Он стоял передо мной. На стене автобуса. Параллельно полу.

Люди так не умеют.

— Товарищ поручик… — полным отчаяния голосом произнес предположительно нечеловек, — Вставайте…

Нечеловек, стоящий на стене, очень уж походил на человека: белая рубашка, с закатанными рукавами, легкая небритость, усталое лицо мужика лет пятидесяти… Настолько походил, что мой мозг, наконец, решил перестать издеваться надо мной и повернул картинку перед моими глазами.

Автобус вовсе не стоит. Он лежит на боку. В окнах рядом со мной — никакая не ночь, а земля, даже, я бы сказал — трава. Просто в первый момент, из-за контраста с яркими левыми окнами, мне показалось, что справа — темнота. И я вовсе не сижу в кресле, а лежу на боку, крепко приложившись плечом. И, судя по боли, а также по тому, то мне за шиворот что-то течет — я еще и основательно ударился головой.

Какой отсюда следует вывод?

Авария.

Я нахожусь в автобусе, попавшем в аварию.

Транспортные средства, попавшие в аварию, имеет обыкновение загораться.

Наверное, мне следует послушаться незнакомого мне гражданина в белой рубашке и покинуть аварийное транспортное средство, чтобы сохранить свое здоровье, а, в случае наиболее негативного исхода — и жизнь.

Совершенно логичный вывод.

В этом логичном выводе все равно было что-то неправильное, но я решил отложить выяснение того, что именно, для более подходящих обстоятельств.

Поднявшись на ноги, для чего пришлось хитрым образом изогнуться, чтобы протиснуться в щель между сиденьями, я мысленно проклял конструкторов «икарусов» — как будто нельзя было сделать межсиденное пространство пошире…

«Икарус»? Сто лет их не видал. А этот, смотри-ка, как новенький.

— Пойдемте быстрее, — поторопил меня незнакомец и шагнул к лобовому стек… а, нет, к тому месту, где раньше было лобовое стекло. Сейчас там блестели россыпью бриллиантов осколки триплекса.

Накинув на голову фуражку, я шагнул вперед… Оглянулся, быстро зафиксировав взглядом интерьер салона. Кремовые шторки, ворсистые синие сиденья, между которым видны брошенные пассажирами сумки, куртки, одеяла…

Одеяло?

Синее, шерстяное, оно сливалось с сиденьями, между которыми лежало, так, что его трудно было заметить. Но я заметил. Было в этом одеяле что-то неправильное, как-то неправильно располагалась на нем складка, как будто…

Как будто…

Преодолевая головную боль, непрекращающийся звон в ушах и тошноту, я развернулся и шагнул внутрь салона. Под ногой лопнуло стекло.

— Товарищ поручик! — взвыл незнакомец, уже успевший выбраться наружу и теперь заглядывающий внутрь автобуса.

Голова закружилась, меня повело в бок, но я все же добрался до загадочного одеяла, наклонился — боль ахнула меня так, что я чуть не упал — и сдвинул его в сторону.

Точно.

Из-под него торчала нога. В беленькой туфельке.

Девочка. Без сознания.

Охнув, я приподнял девчонку — хорошо тебя родители кормили, однако… — и зашагал к светящемуся выходу, хрустя раздавленными стеклами.

Наверное, мой выход был эпичен: твердой походкой — только бы не стошнить, только бы не стошнить… — со спасенной девушкой на руках…

Жаль, что, как это всегда и бывает, свидетелей этому не было. Так всегда: как совершаешь что-то героическое — так никого, а кто и был, отвернулся, а как в лужу шлепнешься — так целая толпа вокруг и все с телефонами, даже посреди глухого леса.

Впрочем, потенциальные зрители были заняты более важным делом, чем запечатлевать мое торжественное появление.

Автобус лежал на боку, свалившись с высокого откоса трассы, неподалеку от светлого, пронизанного солнцем леса. Большая часть предполагаемых пассажиров столпилась на обочине, глядя вниз, на то, как меньшая часть, выстроившись в короткую цепочку, достает из багажного отсека сумки, чемоданы, корзины, картины, картонки и перебрасывает их друг другу, пока имущество не приземляется в сложенную у края трассы кучу.

— Я же говорила, милиционера забыли! — выкрикнул женский голос. Чей именно, я не разглядел, слишком ярко было вокруг, да еще перед глазами плыли цветные круги, — Ой, и девочку! Товарищ милиционер, посмотрите, ваши вещи тут?

Оскальзываясь на траве, я кое-как сумел подняться к дороге, где чьи-то руки — дай бог тебе здоровья, добрый человек — подхватили девчонку, а затем, схватив меня за запястья, выдернули наверх.

Трасса, ровная, длинная, как стрела, рассекает окружающее пространство ровно пополам. Асфальт на ней вовсе не такой сказочный, как обычно в России — в смысле, сел за руль и поскакал — ровный и гладкий, как будто каток, положивший его, только что скрылся за поворотом. Или за горизонтом, поворотов-то тут нет…

Толпа человек из двадцати стояла на обочине, рядом притормозили несколько ярких разноцветных легковушек незнакомых мне марок и старомодного вида.

— Товарищ милиционер, — опять эта женщина, вот всегда, что бы ни произошло, рядом окажется вот такая суматоха, которая будет всех тормошить и организовывать во что-то, даже ей самой непонятное, — Вы свои вещи посмотрите?

Вещи? Да, у меня были вещи… Должны были быть, я же ехал на автобусе… на междугороднем автобусе, а, значит, хоть что-то со мной должно было быть… Вот только…

Что?

С некоторым, довольно ленивым испугом, я понял, что не помню, с чем я ехал в автобусе. Больше того — я вообще не помню ни поездки, ни того, как садился в автобус.

Кто я — помню. Уже хорошо.

Сорок пять лет, капитан полиции, старший оперуполномоченный ОУР ОМВД РФ по городу N… я одернул мундир… был, до вчерашнего дня. С сегодняшнего дня — всё, я в нашем дурдоме больше не работаю. Теперь я — пенсионер, который будет в майке сидеть за столом во дворе, пить пиво и играть в домино… или чем там на пенсии занимаются?

Мозг робко постучался изнутри, пытаясь обратить мое внимание на некоторое несоответствие. Ну что, что⁈

Мундир. Мундир? Мундир⁈

Я его и так-то носил раз в год по завету, а сейчас-то я его зачем нацепил? И… что это за мундир на мне?

Светлый, серо-голубой, с широким поясом на талии, двумя накладными карманами на груди… и двумя на боках… да это не мой мундир, это френч какой-то!

Мозг робко поскребся… Да что еще⁈

Талия? Да, у меня есть талия! Опера, как и волка, ноги кормят, а где вы видели толстых волков… Что не так с талией⁈ На ней ремень? Это я уже отметил! Руки? Руки, которые дергают ремень? Да, это мои руки!

А нет, стоп. Не мои.

Они, конечно, похожи на мои — форма ногтей так один-в-один. Вот только у меня не было вот этого замечательного беловатого толстого шрама на тыльной стороне левой кисти, как будто когда-то в детстве я умудрился распанахать руку.

Не было такого. И шрама не было!

В ушах неожиданно зазвенело, как будто в них пронеслась русская тройка с бубнецами. В этом момент я увидел необычное зрелище — автобус взлетел в воздух и закружился там, в небе, все сильнее и сильнее, так что превратился в огромный разноцветный круг, тут же затерявшийся среди множества других таких же кругов, танцующих перед моими глазами.

А потом выключили солнце. И кто-то сильно ударил меня в затылок.

Кажется, асфальт.

Белый потолок. Из тех потолков, что вызывают мысль у верной жены «Побелит — не побелит?». Этот таких мыслей не вызывал, так как и так был уже беленым. Хорошо так, качественно, до снежной белизны и чуть ли не идеальной гладкости. Этот потолок явно не знал, что такое, когда соседи сверху сначала решают набрать ванну, а потом им стреляет в голову прошвырнуться по магазинам.

Да и вообще — высота этого самого потолка подсказывает, что я в больнице.

— Товарищ поручик, вы очнулись?

Ну да… стоп, а кто это спросил?

Я повернул голову, попытался подняться…

Сильные руки мягко прижали меня к подушке. Ну, уже хорошо, что не подушку ко мне, верно?

— Лежите, лежите, — произнес профессионально-заботливый голос.

Женщина. Средних лет, чуть полненькая. Медсестра. В белом халате. Которые в наше время носят разве что во время ролевых игр… хотя, нет. Для ролевых игр халатики выбирают покороче, да потоньше, а этот плотностью ткани может посоперничать с иным плащом. Впрочем, я уже понял, что нахожусь как-то не совсем в нашем времени…

И не совсем в своем теле.

Не совсем в себе, так сказать…

Быстрый взгляд по сторонам.

Больничная палата. Две койки. На одно лежу я, вторая пустая, застелена. Тумбочки, деревянные, белые. Раковина в углу, зеркало…

— Можно я взгляну на себя в зеркало?

— Что вы, что вы, товарищ поручик, совершенно не пострадали, как были красавчиком, так и остались!

Что я и говорю: не в своем теле. Хорошо хоть, в своем уме…

— Дайте мне зеркало.

Твердый, уверенный тон. С небольшими нотками истерики. Пусть женщина думает, что я и вправду думаю, что изуродован и сейчас сорвусь в крике и визге.

— Да оно же…

— Зеркало. Пожалуйста.

Вздохнув — в этом вздохе явственно ощущалось «Как вы мне все дороги… Все вы мачо, пока в больницу не попадетесь, а здесь — хуже детей малых…» — медсестра сняла со стены зеркало и поднесла ко мне.

Хм.

В зеркале отражался… я. Неожиданно, правда? Но, в то же время — и не совсем я. Во-первых, глаза. Серые, но не такие серые, как были у меня, какие-то… прозрачные, что ли… Во-вторых — загар. Легкий, конечно, не как у гламурной куры гриль, но у меня и такого-то не было. Откуда загару, если целыми днями в помещении, а отпуск последний раз видел… вот-вот, только его и видели, этот отпуск.

Ну и самое главное отличие — возраст.

Мне, как вы помните, сорок пять, а лицу в зеркале — от силы двадцать пять.

Но, если исключить мелкие различия — лицо мое. Молодого меня, образца года так 2000-го.

Так. Примем за аксиому, что я внезапно помолодел… нет, отставить аксиому, неправильная она. Ну, допустим при омоложении глаза поменяли расцветку. Допустим, загар нарисовался на ровном месте. Но шрамы при омоложении должны исчезать, а не появляться.

Так. Аксиома номер два. Я в чужом молодом теле, которое каким-то чудом — нет, не чудом — похоже на мое. И сейчас — либо 2020-ый, год пандемии и шизофрении, либо — 2000 год. Один президент уже устал и сказал «Дальше гребитесь без меня», второй еще не пришел как следует, всех еще интересует вопрос, кто он вообще такой и откуда взялся…

— Насмотрелся? Убедился?

— Да, хорош. Все девки мои, — хмыкнул я. Спросить у тетеньки — а она, получается теперь не на десять лет младше меня, а на десять лет старше и на самом деле «тетенька» — какой сейчас год?

Не стоит… Такие вопросы после травм головы — а у меня, судя по всему, сотрясение мозга — вызывают нехорошее оживление и могут привести от тетеньке к дяденьке. Тоже в белом халате и с такими добрыми глазами — куда там эсбэшникам…

— Мои документы. И вещи. Где они?

Я уж успел проверить, что лежу под одеялом в белой больничной пижаме в веселый красный кружочек. Т. е., мундир вместе с карманами и прилагающимися к ним документами — я в прежнем теле не был такой придурок, чтобы таскать деньги и документы где-то, кроме как во внутренних карманах, и, надеюсь, в этом остался таким же — находится в кладовой, куда его сдала бригада «скорой».

— У нас ничего не пропадает, — обиделась медсестра.

— У меня пропадает. Я мог их потерять во время аварии. Принесите, пожалуйста. Я посмотрю, что все на месте, и отдам.

Тихонько фыркнув, тетенька удалилась.

Ну вот, сейчас придет врач — ага, щас, так медсестра и кинулась исполнять распоряжения очнувшегося больного, не уведомив дежурного врача — а потом мы все же договоримся насчет документов. И уж по ним я узнаю и год, и свое нынешнее имя-фамилие и место службы…

Дверь тихонько и бесшумно приоткрылась. Я, честно говоря, напрягся — даже отбиться в случае чего нечем, из всего оружии, один стакан с водой, от которого разит валерьянкой — но даже приподняться не успел.

Из-за двери осторожно выглянула девочка.

Или девушка? Для моего сорокалетнего сознания она — девчонка, лет семнадцати. А для тела — почти ровесница. Но с телом я еще не освоился, поэтому и воспринимать как девушку неожиданную гостью неспособен.

Девочка. Ребенок.

«Ребенок» настороженно смотрел на меня. Тоже в больничной пижаме, разве что не в горошек, а в бабочках. Длинная темно-каштановая коса, светлые глаза с пушистыми ресницами испуганно моргают, как бабочки крыльями.

Она молчит.

И я молчу.

— Товарищ поручик, это вы?

Ну, наверное, да. Все так говорят, нет причин с ними спорить. Их больше — им виднее.

— Да.

— Вы… вы в порядке?

Что за внезапная забота?

— Жив, почти здоров. А что?

— Я… Я… Спасибо…

Вот те нате. За что?

Девчонка робко отклеилась от двери и шагнула было в палату…

— Что за безобразие? — прозвучавший в коридоре голос был добрым, но строгим, — Кто вам разрешил вставать, сударыня? Немедленно в палату!

Девчонка ойкнула и исчезла.

Мой мозг, наконец, заработал и дал наводку: это же та самая девчонка, которую я из автобуса вытащил. Она пришла за спасение поблагодарить, а я тут лежу, туплю.

— Ну, как тут у нас поживает товарищ поручик? — в палату быстрым шагом вошел человек в белом халате. Выше среднего роста, плотного телосложения, возраст… мой ровесник. Мой прежний ровесник, то есть — сорок-сорок пять.

— Он требует свои документы, — наябедничала со спины медсестра.

— Ну так и покажите их ему. Если милиция просит документы — надо показать, — усмехнулся врач.

Милиция, значит… Похоже, все же 2000 год… Или любой год раньше 2011-го. Примем к сведению.

— Как вы себя чувствуете? Головная боль, головокружение? Тошнота, слабость? В ушах шумит?

Я честно прислушался к себе. Ничего такого. Даже головная боль исчезла куда-то.

— Нет, ничего такого.

— Слабость, вялость?

Я снова честно прислушался.

— Да, что-то такое, пожалуй, есть.