Читаем Порочный принц онлайн бесплатно

Название: «Порочный принц»

Автор: Лили Сен-Жермен

Серия: «Жестокое королевство» #1

(одни герои)

Переводчик: Татьяна Соболь

Редактор: Татьяна Соболь

Вычитка: Татьяна Соболь

Обложка: Татьяна Соболь

Переведено для группы: https://vk.com/bookhourshttps://t.me/bookhours_world

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

«У бурных чувств неистовый конец»

Вильям Шекспир

ЭЙВЕРИ

Восемь часов спустя

В моей семье две религии.

Католицизм.

И непоколебимая верность роду Капулетти.

Непосвященным католицизм может показаться более понятным.

Будь хорошим католиком. Молись. Ходи на мессу. Кайся в своих грехах.

Но когда ты дочь самого влиятельного человека в Калифорнии и в твоем сердце течет кровь рода Капулетти, верность нашей фамилии равноценно величию Бога.

У Капулетти нет Библии, но у нас есть писанные правила. И в отличие от Библии, наши правила начертаны кровью.

Будь достойным Капулетти. Соблюдай данные семье клятвы. Ходи на семейные встречи. Следи за тем, чтобы по отношению к своей собственной плоти и крови у тебя не оказалось грехов, в которых следует покаяться. Последнее правило самое важное.

Никогда не греши против своей семьи, потому что в нашей религии нет прощения. Есть только верность и смерть.

Но иногда смерть настигает нас даже если мы верны. И нас не могут спасти ни деньги отца, ни распиханные по всему Сан-Франциско и за его пределами телохранители и шпионы.

Потому что ненависть сильнее любой религии.

Я напрягаюсь в темноте, прислушиваясь к приближающимся шагам моего похитителя и гадаю, насколько сильно он меня ненавидит.

Сколько моей крови прольется, прежде чем все это закончится.

За какие грехи Капулетти он намерен меня наказать.

Потому что сначала я не испугалась, ясно? Нет, когда я очнулась здесь, связанная и с кляпом во рту, то почувствовала скуку. Раздражение. Я, как томящийся в очереди клиент банка, ждала, когда отец заплатит выкуп, который потребует мой похититель. Даже будучи молодой жительницей города, охваченного ужасом от того, что в нем орудует серийный убийца, потрошащий маргинального вида девушек, я не испытывала страха. Самонадеянно? Однозначно. Но беспокоиться, что я каким-то образом могу оказаться втянутой в кровавую бойню?

Черт возьми, нет.

Я же Капулетти. А с Капулетти не шутят.

Выкуп. Выкуп. Выкуп.

Я представляю, как мой похититель позвонит. Возможно, сфотографирует меня. Возможно, мы свяжемся по скайпу с моим отцом, ведь, в конце концов, на дворе 2018 год. Я представляю, как он забирает из одного из многочисленных, разбросанных по всему городу сейфов хрустящие банкноты, эти стопки зеленых бумажек, которые обеспечат мое освобождение.

Даже постепенно приходя в себя, где бы я там ни оказалась, я думала о том, как эта заминка повлияет на мой график, насколько же оборзевший мой похититель, и как в наказание отец приставит к этому ублюдку чертов паяльник и медленно, мучительно спалит ему шкуру.

И тут все обрушилось на меня, словно ушат ледяной воды. Он застрелил моего отца. Один-единственный выстрел, от которого все разлетелось вдребезги. Мой отец, в смокинге, выронил на кафельный пол стакан с виски, и тот разбился у его ног, а белую рубашку залила кровь.

Отец планомерно, с громким всплеском упал в бассейн, а пятьсот человек в коктейльных платьях и дизайнерских костюмах закричали и бросились врассыпную, никто не хотел стать второй жертвой огнестрельного ранения.

Мое желание прыгнуть в воду вслед за своим дядей, чтобы помочь ему спасти отца. Чьи-то руки, до синяков сжавшие мне плечи, моя личная охрана, ведущая меня якобы в безопасное место, а на самом деле прямиком в ловушку.

Кто-то застрелил моего отца, чтобы увезти меня. И он явно не прикалывался. Я видела, куда он попал — прямо в центр груди.

«Жив ли вообще мой отец, чтобы знать о моем исчезновении?»

— Моя семья заплатит любой выкуп, какой ты захочешь, — снова и снова повторяю я в кромешную тьму. — Просто скажи, что тебе нужно. И тебе это дадут.

Я даже не знаю, есть ли кто-то рядом со мной. Следит ли за мной кто-нибудь. Может, меня похоронили заживо, или закрыли на чьем-нибудь чердаке, или в моем собственном гребаном доме. Я ничего не вижу. Не знаю.

Я уже несколько часов нахожусь в этой чертовой комнате, и мне в вены начал проникать страх, словно просачивающаяся в кровь непрерывная доза яда.

— Послушай, — говорю я, стараясь быть убедительной, что очень нелегко, поскольку я привязана к стулу, мои запястья и лодыжки стянуты чем-то вроде клейкой ленты, а на глазах у меня повязка. — Просто скажи...

Ощущение такое, будто меня ударили большой, грубой ладонью. Причем с такой силой, что я чувствую разбитую губу и вкус свежей крови во рту. Я пытаюсь собраться с мыслями, что-то предпринять, но не успеваю я толком подумать и выдвинуть идеальный аргумент в пользу своего освобождения, как с моих глаз срывают повязку и тут же запихивают ее мне в рот. Импровизированный кляп, от которого меня тошнит. Я подавляю рвотный позыв, ткань во рту — это вторжение, посягательство на мои чувства. Я пытаюсь вытолкнуть ее языком, но она не поддается.

Черт. Черт, черт, черт.

Я сосредотачиваю взгляд на стоящей передо мной фигуре, и моментально забываю о кляпе. Это высокий мужчина, одетый во все черное, в нем более шести футов, лицо и шею закрывает черная лыжная маска. На нем резиновые хирургические перчатки — это чтобы на меня не попало его ДНК, или он готовится порезать меня на мелкие кусочки?

Похититель прикладывает что-то холодное к моему голому бедру, и я вздрагиваю.

Нож.

Распахнув газа, я вижу, как мужчина берет нож и вонзает его во внутреннюю поверхность моего бедра. Сквозь бедро проходит крупная артерия. Если он полоснет по ней, я могу за считанные минуты истечь кровью.

Всего несколько часов назад я посмеивалась над тем, что выйти замуж — это участь похуже смерти. Но на самом деле я так не считала, потому что сейчас сделала бы все, что угодно, лишь бы остановить медленное, методичное скольжение ножа по моей коже. Когда она лопается под ним, я вскрикиваю, нож невероятно острый, а кожа невероятно хрупкая.

И под ней очень много крови.

За свою короткую жизнь я повидала много крови — побочный эффект моей фамилии, — но мне никогда не приходилось видеть, как у меня из тела хлещет моя собственная кровь.

Похититель обмакивает палец в эту кровь и подносит его к моей груди. Я подаюсь вперед, пытаясь разглядеть, что этот парень делает с моим бедром, и тогда он хватает меня за волосы и одним рывком заставляет сесть прямо. Я дрожу, воздух в комнате становится холоднее, мои обнаженные соски болезненно напрягаются, или, возможно, это я мерзну, потому что быстро теряю кровь.

Он рисует пальцами буквы у меня между грудей — жутковатое действие, напоминающее мне неуклюжие рисунки маленького ребенка, размазывающего своими руками яркие краски. Мой безликий похититель еще пару раз берет кровь из раны на моем бедре, а затем отступает, очевидно, удовлетворенный своей работой. И только тогда я вижу, что он на мне написал.

Две буквы. ХО.

Уткнувшись подбородком в грудь и растерянно моргая, я таращусь на эти две буквы и пытаюсь высмотреть в них что-то, ну хоть что-нибудь, еще. Всем известно, что убийца ХО не оставляет выживших. Он по меньшей мере лет десять терроризировал Сан-Франциско, число его жертв перевалило за дюжину. И это не считая тех, кого так и не нашли. Он оставляет за собой только обнаженную и кристально чистую смерть с аккуратной нарисованной на груди у жертвы визитной карточкой.

XO.

Теперь все очевидно. Этому безликому человеку не нужен выкуп. Ему нужен мой страх. Моя кровь.

Моя жизнь.

Этот безмолвный псих кружит у меня за спиной, снова зарывается руками мне в волосы, а затем опускает их ниже, трогая мое лицо, шею и так сильно щиплет меня за сосок, что я вскрикиваю. Он тянет меня за волосы, запрокидывая мою голову назад и в сторону, а затем прижимает меня щекой к своим черным брюкам. Я чувствую под ними эрекцию, твердую, как сталь, из которой выкован нож. Я начинаю плакать. Он причинит мне боль. Убьет меня.

Я поднимаю глаза и, снова взглянув на него, вижу, как он кладет нож на пол у своих ног. Мой похититель подходит ко мне, приседает передо мной и, положив свои затянутые в перчатки руки мне на колени, раздвигает их шире.

«Вот как я умру».

Я кричу в кляп.

ЭЙВЕРИ

Настоящее время

В кабинете моего отца сидит Джошуа Грейсон и обсуждает деловую сделку так, будто сегодня обычный день.

Но сегодня не обычный день. А тот самый день. И все ведут себя так, будто это не так.

Всего несколько мгновений назад я видела, как Джошуа выходит из частного лифта корпорации Капулетти, предназначенного только для членов семьи. Наверное, это должно было стать для меня первым предупреждением о том, что дело пахнет керосином. Проходя мимо меня по коридору, он по-хозяйски мне подмигнул и, небрежно расстегнув пиджак, осмотрел кабинет моего отца. Видимо, размышляя о том, как украсит его, когда на двери появится его имя.

Черта с два. Когда папа уйдет на пенсию, это будет мой кабинет. Я бы с удовольствием изучала что-нибудь, связанное с искусством, проявляла бы свой творческий потенциал, но нельзя управлять компанией стоимостью в миллиард долларов, имея степень по истории искусств. Я с отличием окончила Стэнфордский университет по специальности "политология" не потому, что интересовалась политикой, а потому, что этот предмет наилучшим образом подходил для наследницы Капулетти. Я училась в два раза усерднее остальных, была лучшей выпускницей на курсе и все свободное время, летом и по выходным работала на своего отца, в то время как мои сверстники бухали, валяли дурака и вообще развлекались.

И окончив университет, я каждое утро прихожу сюда первой и ухожу последней, не считая моего отца.

Не говоря уже о том, что этот угловой кабинет вроде как мой по праву рождения. Я не собираюсь отказываться от лучшего вида из окна, особенно из-за Джошуа Грейсона.

На самом деле он вполне себе ничего, и в этом часть беды. Джошуа старше меня, только что отпраздновал свое сорокалетие, но это не проблема. Привлекательный какой-то елейной красотой, с идеальной белозубой улыбкой и ухмылкой представителя Лиги Плюща, Джошуа Грейсон — именно тот мужчина, которого я бы выбрала для управления компанией, но не для того, чтобы кувыркаться с ним в постели. Может, дело в том, что он смотрит на меня так, словно я ребенок, и это еще больше усугубляется тем, что он знает меня всю мою жизнь. Я уже совсем взрослая, но знаю, что, разговаривая со мной, он все еще видит застенчивую девочку-подростка, привыкшую прятаться за спину своей старшей, более уверенной в себе сестры.

— Эйвери, — кивает он, вставая при моем появлении. — С Днем рождения. Рад видеть тебя накануне важного события.

— Спасибо, — киваю я в знак приветствия, чувствуя, как к горлу подступает желчь.

— Погода идеально подходит для вечеринки на крыше, — добавляет он, пытаясь поддержать разговор.

Когда он улыбается, у него на правой щеке появляется глубокая ямочка. Мне хочется ткнуть в нее своим наманикюренным ногтем и стереть с его лица улыбку. У него тот самый низкий голос, от которого у меня рокочет в груди, но не могу сказать, что мне нравится его слушать.

— Прекрасно, — соглашаюсь я.

Я очень стараюсь быть любезной, но это уже утомляет. Я не хочу разговаривать с этим чуваком. Не хочу здесь находиться. Сегодня мой двадцать пятый день рождения, и мне хочется потягивать коктейли с каким-нибудь полуголым барменом, а не вести светскую беседу о гребаной погоде с мужиком, за которого мой отец хочет выдать меня замуж.

— Что ж, я вынужден вас оставить. Увидимся вечером.

— Пока, — говорю я чуть громче и слащавее, чем следовало бы.

Джош умный. Он в курсе, что я его терпеть не могу. Но это не помешало ему надеть мне на палец кольцо и вложить в свой портфель солидный процент акций Капулетти.

Я смотрю, как он застегивает пиджак, встает и выходит из кабинета, стараясь при этом задеть меня локтем. У него большие, но изящные руки, идеально подходящие для игры на пианино. Интересно, каков Джош в постели: трахая меня, он обхватил бы этой рукой мое горло, или зажал бы мне ею рот, чтобы заглушить стон? И хотя при мысли о том, что я трахаюсь с парнем, только что закончившим деловую встречу с моим отцом, к щекам приливает кровь, у меня холодеет внутри.

Обреченность. Утрата.

Это состояние чем-то напоминает гибель. Днем, когда нужно, кивать головой и улыбаться, я могу быть благонравной и уравновешенной, но под покровом темноты ко мне приходят мучительные кошмары, эти маленькие голодные вампиры, которые высасывают из меня все мои силы и храбрость. Я резко вскакиваю глубокой ночью, когда единственный источник света — это горящие на моем прикроватном столике красные цифры, показывающие, сколько еще часов до того, как снова станет светло, — самое темное время суток, когда единственное, о чем я могу думать, это как предотвратить катастрофу, которая вот-вот постигнет мою судьбу.

Я жду, пока дверь захлопнется, а затем поворачиваюсь к отцу и выдыхаю.

— Господи, мать твою, Иисусе, можешь дать мне знать, когда в следующий раз мой преследователь устроит мне засаду?

— Эйвери! — резко говорит мой отец.

Он отворачивается от окна и обращается ко мне, у него в руках уже стакан с виски.

— С Днем рождения, дорогая доченька, — говорю я глупым голосом, изображая его. — Спасибо тебе, папочка! Я так рада, что в мой День рождения меня выставят напоказ всему Сан-Франциско, как заказанную по почте невесту! Как мило, что ты об этом помнишь.

Я плюхаюсь в кресло напротив большого папиного стола из красного дерева, того самого, который я заменю на гладкий из стекла и металла, когда настанет мое время переехать в этот кабинет и спровадить папу на покой в какую-нибудь далекую экзотическую страну. Из-за всей этой его старомодной мебели помещение кажется душным и тесным, и это при том, что его кабинет занимает половину верхнего этажа «Капулетти Корпорейшн».

— Что он вообще здесь делал?

Отец опускает глаза. Меня охватывает паника.

— Папа?