Читаем Попытка к бегству онлайн бесплатно

Ночь опустилась на Калачевск. Но можно ли было утверждать, что в эту ночь в городе спали абсолютно все его граждане? Нет, этого со всей смелостью и ответственностью утверждать было нельзя.

Не спал, например, шестидесятилетний регулировщик уличного движения сержант Джумакарасев. Не спало подавляющее большинство калачевских влюбленных. Не спала чья-то соседка тетя Паша. Не спал калачевский изобретатель Яша Антимиров, не спал средней руки номенклатурный работник, директор местного хлопкоочистительного завода гражданин Бобылев. Многие не спали. Уж такова жизнь, и изменить тут ничего нельзя.

Не спалось влюбленным, которые обязаны были выполнить программу по количеству вздохов при луне, а также выслушать соловья.

Чья-то соседка тетя Паша страдала ревматизмом и бессонницей, вспоминала свою бурную молодость и думала о смысле жизни.

Яша Антимиров не спал потому, что изобретал Машину Времени — МВ-1. Сейчас Яша сидел в одном из залов Института кибернетики и теребил свою шевелюру. У всех перечисленных были веские и уважительные причины не спать.

Но почему не спал в эту ночь товарищ Бобылев? Почему всесильный сон не хотел склоняться к его изголовью?

Егора Гавриловича Бобылева считали железным человеком, человеком что надо, душой-человеком. Он мог пробить, провернуть, оформить, и вообще раскрутиться. У него были такие связи, что местные власти его просто боялись. Он возглавлял как бы государство в государстве. Его хлопкозавод обходили комиссии, избегали ревизоры, контролеры и прочие проверяющие. Тут было все железно, все в ажуре, и никому не позволялось совать туда свой нос. Многое мог Егор Гаврилович. Но одного он не мог — спать с чистой совестью.

Да, Егор Гаврилович не спал потому, что у него была нечистой совесть, хотя он уверял, что это от переутомления на работе.

Уже давно спит на соседней кровати его супруга Агнесса Гарасимовна, а он все еще таращит глаза в темноту и что-то шепчет потихоньку про себя.

Правда, в своей спальне, обставленной с королевской роскошью, он чувствовал себя в относительной безопасности, считая почти по-английски: «Моя спальня — моя крепость», но заснуть не мог.

Из памяти не уходило видение. Видение смутное, мимолетное, но тревожное. Ему все видится один и тот же симпатичный молодой человек, который задает такие, например, вопросы:

— Егор Гаврилович, а откуда у вас это? Ведь при вашей зарплате?..

А Егор Гаврилович объясняет, как бы оправдываясь:

— Все своими руками заработано. Понимаете, с раннего детства приучен к труду.

На лице собеседника искреннее восхищение трудолюбием Егора Гавриловича:

— Скажите! Никогда б не подумал! А вот вы ездите в круизы. И ведь каждый же год. Вместе с женой вокруг Европы, и даже дальше. Да знай об этом Юрий Сенкевич, умер бы от зависти. Самому Туру Хейердалу до вас далеко.

— Врачи! — быстро находится Егор Гаврилович. — Они, они во всем виноваты. Заставляют. Просто вот так силой и заставляют! Очень их мое здоровье беспокоит. Шумы, говорят… И пульс. Очень, очень я слаб здоровьем, — горестно сообщает Егор Гаврилович.

Молодой человек сочувственно качает головой: да, со здоровьем не шутят.

— А вот скажите, есть ли у вас сберегательная книжка?

— Книжечка? Сберегательная? Так это же пустяки! На ней у меня всего триста два рубля. Показать могу, — голос Егора Гавриловича крепнет, становится уверенным, тут он совсем не врет.

— А в тайничках? В схоронках? Ну-ка, Егор Гаврилович!

Егор Бобылев молчит, а молодой человек задает новые вопросы:

— А кому вы регулярно отправляли суммы, — и немалые суммы! — в таких вот конвертах? — И показывает ему размер конверта.

— Это заработанные, понимаете? Так ими поделиться надо… Вмазать, так сказать, подмазать.

— И кому же вы вмазывали и кого подмазывали?

— Ну, это вы слишком! Я такие имена и называть не смею!

— А вы посмейте, посмейте, Егор Гаврилович.

— Да вы что? На кого замахиваетесь? Да они и меня, и вас!.. Да я лучше один сидеть буду… Это же такие люди! Что вы!

Симпатичный молодой человек все понимает и принимается объяснять, что за такие действия Уголовным кодексом предусмотрены наказания.

— Да что вы говорите! — поражается Егор Гаврилович. — Предусмотрены? Но, думаю, знать мне это ни к чему.

— Вы полагаете, что они вас вытащат? — сомневается молодой человек. — Ну те, кого вы не можете назвать? Не надейтесь, они сами… того.

Но Егора Гавриловича убедить невозможно. Те наказанию не подлежат, и Уголовный кодекс им нипочем. И спокойствие нисходит на Егора Гавриловича. Зря старается этот юноша.

Егор Гаврилович успокаивается в своей спальне, душная дремота подкралась к нему, но это блаженное состояние прерывает резкий звонок.

— Иди, открывай, — приподнялась на локте Агнесса Гарасимовна, — опять твой ирод нализался!

— Не может быть, — удивляется Егор Гаврилович. — Он был трезвый, когда мы с ним расстались.

Дело в том, что у семьи Бобылевых был свой злой гений, заведующий лабораторией завода, правая рука Егора Гавриловича — Людовик Аванесович Монета.

В родословной этого человека сплелись украинские, армянские и французские корни, в которых он и сам не мог разобраться. У Людовика Аванесовича была неизлечимая страсть: когда у него случался запой, он обязательно звонил в дверь квартиры своего шефа после двенадцати часов. Где бы ни находился, сколько бы ни выпил, он все равно тащился к двери Бобылевых, и если приходил раньше двенадцати, то терпеливо ждал своего часа, сидя на холодных ступеньках, а потом начинал шуметь. Если Бобылевы не пускали его, он кричал на лестничной клетке:

— А шшшто? Монету пускать не желаишшшь? А кто отправил шшшесть пустых вагонов с хлопком, а? Не знаишшш? А вот Монета все знает!

Бобылевы смертельно боялись, что соседи услышат буйного Монету, впускали его, потом торопливо допаивали коньяком, после чего тот спокойно засыпал на диване.

На этот раз в душе Егора Гавриловича, когда он шел к двери, шевельнулось некоторое подозрение. Что-то не совсем такой звонок. Он уже хорошо изучил спотыкающийся звонок Монеты. Но Егор Гаврилович подумал, что, может, Монета еще не настолько пьян. Одной рукой придерживая пижаму, другой взявшись за щеколду, чтоб открыть, он спросил:

— Кто там?

— Простите, пожалуйста, Егор Гаврилович дома или он в отъезде? — спросили из-за двери.

Бобылев насторожился и глянул в «глазок».

То, что он увидел, привело его в ужас. Егор Гаврилович упал на четвереньки, по-щенячьи взвизгнул и, не поднимаясь, юркнул обратно в комнату. Там он накинул на себя пиджак, схватил портфель, зачем-то грелку и, вспрыгнув на подоконник, распахнул окно.

Двадцать лет подспудно в нем жил страх перед этой минутой.

И вот она наступила.

На пороге спальни, запахивая длинный халат, появилась Агнесса Гарасимовна с бутылками коньяка и минеральной, предназначенными для Монеты. Увидев мужа на подоконнике у распахнутого окна, испуганно спросила:

— Гошенька?! Что с тобой?

— Тттам, — прошептал Егор Гаврилович, показывая пальцем на дверь, потом проговорил на одном дыхании: —ЯисчезаюпрощайвозьмиденьгиуМонеты.

Вздохнул и исчез за окном.

Город, в котором до последней ночи жил и творил Егор Гаврилович, имел историю славную и необычную.

Давным-давно, когда тщеславные царские генералы и полковники присваивали свои имена городам Средней Азии, к начальству с рапортом обратился прапорщик Калачевский, офицер для особых поручений при генерал-губернаторе. Он нижайше просил позволения дать свое имя захудалому кишлачку, проскользнувшему сквозь пальцы начальства рангом повыше.

— Да зачем это вам? — удивилось начальство.

— Увековечиться желаю, — скромно потупил глаза прапор.

Начальство подумало и дало разрешение. Так был заложен город Калачевск. Город рос и строился слишком стихийно, слишком безалаберно. Его главная улица, которая раньше называлась несколько высокопарно Ново-Мало-Невским проспектом, была похожа на цифру восемь. В Калачевске селились отставные лихоимцы и казнокрады, которые страшно враждовали между собой. Они-то и искривили улицу, застраивая ее каждый по своему разумению. Вокруг особняков возводили высоченные заборы, во дворах держали громадных псов, какой-то особой, калачевской, породы, отличавшихся немыслимой свирепостью. В Калачевске же впервые было введено архитектурное новшество — решетки на окнах жилых домов: калачевцы не доверяли друг другу.

После революции жители тщетно добивались перемены названия города. Их оскорбляла мысль, что назван он в честь никому не известного, да к тому же, по слухам, недостойного, прапорщика. Город переименовать оказалось делом трудным. А вот Ново-Мало-Невский проспект переименовывался множество раз — Антидюринговский, Ликбезовский, Облсовпрофсоюзный. Но в обиходе его по-прежнему называли просто Шаталовкой.

В Калачевске было все, что положено иметь всякому уважающему себя городу. В центре стоял аляповатый памятник Жертве, хотя никто определенно не знал, кто именно там похоронен, и только когда памятник был сооружен, выяснилось, что это древняя могила какого-то восточного святого. Был в городе свой сумасшедший, который знал слабости своих сограждан и, умело используя их, жил припеваючи. Был свой вор. Днем калачевцы чинно с ним раскланивались, а ночами кричали истошными голосами: «Караул! Грабят!»

Этот сумбурный городишко был в некоторой степени загадочным. Так, жители Калаче века до сих пор точно не знают, сколько километров от них до столицы. Одни говорят — три тысячи, другие — три семьсот, а кое-кто — четыре тысячи семь километров.

Было также неизвестно, к какой республике он относится. Три братские республики дружно отказывались от этого кляузного города. На этом основании калачевцы требовали финансирования от всех трех республик, что им нередко удавалось.

Были в Калачевске и солидные учреждения; строительное управление, комбинат бытового обслуживания и даже артель «Юный инвалид», хотя артели в других городах давно уже ликвидированы. Был и Институт кибернетики, гордость всех без исключения калачевцев, историю которого мы расскажем несколько позже. Был чистильщик дядя Сако, и еще множество других средних и мелких предприятий и учреждений, как производственных, научных, так и чисто бюрократических.

Один из именитых граждан города, председатель артели «Юный инвалид» товарищ Кляузевиц, так говорил о своем родном городе: «На первый взгляд, наш город производит вполне приличное впечатление». Он был глубоко прав, этот гражданин Кляузевиц.

И вот в этом городе произошло необычайное событие: исчез один из самых известных калачевцев, Егор Гаврилович Бобылев.

Темнота охватила жилые массивы и зеленые насаждения Калачевска. Свет лампочек уличного освещения бесполезно пытался пробиться сквозь густую листву деревьев. И по такому затененному тротуару смутным пятном несся Егор Гаврилович Бобылев. Он не помнил, как спустился по водосточной трубе, и не знал, куда бежит. Страх гнал его.

Лейтенант Нурматов и сержант Мелехин, которым было поручено доставить в отделение гражданина Бобылева, пришли, в нарушение инструкции, ночью потому, что третий день пытались настигнуть его в светлое время суток, но он был неуловим, везде — «только что был», даже как в дом попал — непонятно, ведь они весь вечер дежурили у его подъезда.

Когда дозвонились, наконец, им открыла дверь его жена, со светской улыбкой, за которой прятался откровенный страх…

— Я очень рада… Милости прошу…

— Где гражданин Бобылев? — не очень любезно прервал ее лейтенант.

— Он… он срочно вылетел… — запинаясь, проговорила Агнесса Гарасимовна.

Лейтенант осмотрелся, покачал головой, показывая рукой на распахнутое окно.

— В окно? Ай-ай-ай, какое легкомыслие. Пошли, Мелехин. Делать тут нечего.

Спешащих по улице работников милиции не могли не заметить. К оперативникам сразу присоединился скучавший регулировщик, потом двое дружинников, которые не хотели идти домой, когда срок дежурства истек. А за ними, нарушая маскировку, выходили влюбленные пары и тоже шли за преследователями. Зажигались окна в домах, люди выходили на балконы. Слухи, кривотолки росли. Улица наполнялась шумом. И всему виной был Егор Гаврилович, который не учел, что его бегство пагубно отразится не только на работе его ожиревшего сердца, но и отягчит вину перед правосудием, всполошит славный город Калачевск.

Обыватели гадали:

— Сумасшедший сбежал! В одном нижнем белье! — радостно сообщал кто-то.

— Какой сумасшедший? — возражал юный баритон. — Сумасшедшие ночью спят.

— А что? Что за человек сбежал? — тревожилась какая-то женщина с балкона третьего этажа.

— Снежный! — выкрикнул из толпы юный озорник.

— Катя, закрой немедленно окно! — раздался бас из самой глубины квартиры. — Ты же слышишь, снежный человек в городе объявился.

А Егор Гаврилович изнемогал. Он еще бежал, но скорость его угасала. Он слышал на параллельной улице шум погони. Справа от него темнел широкой пастью какой-то подъезд. Егор Гаврилович хотел пронестись мимо, но нервы его сдали. Навстречу двигалась какая-то ветхая старуха с суковатой палкой в руке. Егор Гаврилович не узнал чью-то соседку, которая в этот поздний час ходила в аптеку за люминалом. Он рассмотрел в темноте только палку и, справедливо рассудив, что бить его есть за что, возомнил, что эта палка предназначена для него. Ойкнув, кинулся в подъезд.

Тому, кто хоть раз побывал в научно-исследовательских институтах, других научных учреждениях, навсегда запомнится та особая тишина, та неповторимая обстановка, где сам кондиционированный воздух пропитан идеями, а открытия висят в воздухе вместо сигаретного дыма, только успевай их хватать. Невольно проникаешься священным трепетом, входя в такой храм науки, и испытываешь острейшее желание самому немедленно положить живот свой на алтарь знаний.

Егор Гаврилович же забежал в подъезд калачевского Кибернетического института спасти этот самый живот. Он заметался по пустым комнатам, тяжело и надрывно дыша. В одном просторном светлом зале он увидел диковинную и очень уродливую машину, которая была опутана проводами, как Егор Гаврилович — грехами. Внутри машины что-то мощно и ровно гудело. Белая и толстая, как у холодильника, дверца вела в кабину этой машины. Чутким ухом Егор Гаврилович уже слышал на лестничном марше шаги погони. Раздумывать было некогда. Он взялся за ручку дверцы…