Читаем Попутчик онлайн бесплатно

Может ли любовь родиться из боли?

Иви всегда мечтала увидеть мир, но её первая ночь в мотеле превращается в кошмар.

Хантер — суровый дальнобойщик, готовый на всё, чтобы удержать

её, даже на похищение. Пока они едут через всю страну на его грузовике, Иви планирует побег, но, возможно, она найдёт то, что искала, прямо рядом с собой.

«Скай Уоррен погрузит вас в пучину разврата, но в конце концов вернёт домой, в целости и сохранности».

— Китти Томас, автор книги «Любимое блюдо»

Дорогие читатели,

«Попутчик» — это история о плене и сомнительном согласии. Она создана как фантазия для тех, кому близки эти темы в литературе.

Эта книга посвящена тем, кого нашли, — но кто никогда не забывает, каково это — быть потерянным. Отдельная благодарность моим первым читателям и редакторам, чья помощь была бесценна: Лейле ДеСинт, К.М., Антуанетте М., Эм Петровой и Хелен Хардт.

Скай Уоррен

Ниагарский водопад образовался десять тысяч лет назад, когда отступали ледники.

Снизу, из кухни, донёсся грохот кастрюль. Я поморщилась, но не двинулась с места, сидя скрестив ноги на кровати и глядя на скромную коллекцию вещей, которую сочла абсолютно необходимой.

Немного одежды. Туалетные принадлежности.

Карта.

Я столько всего не знаю. Столько не видела. Моё невежество стало почти осязаемым — оно заполняло меня, давило на грудную клетку, пока я не почувствовала, что вот-вот задохнусь. Мне отчаянно нужен был глоток воздуха.

По иронии судьбы, именно моя наивность и была причиной, по которой мама держала меня под замком. Мир слишком опасен, твердила она, а я даже не знаю, как себя защитить. По её словам, улицы кишели озлобленными мужчинами, которые набросятся на меня при первом же взгляде.

В этом говорила её тревога. По крайней мере, так объяснил психотерапевт — перед тем, как мы перестали к нему ходить.

— Иви! — крикнула мама с кухни.

Она позвала ещё трижды, прежде чем её голос сорвался на крик. Четыре раза — прежде чем что-то грохнуло. Шесть — прежде чем её шаги загромыхали по лестнице, и она, ворвавшись в комнату, не потребовала, чтобы я немедленно сварила ей кофе или сделала что-нибудь ещё.

Я повзрослела рано. Возилась с макаронами с сыром, когда ещё не доросла до стола, и оправдывала свои частые пропуски в школе равнодушным учителям. В старших классах перешла на домашнее обучение. Потом — два года заочного колледжа. И отчаянная, физическая жажда хоть какого-нибудь человеческого общения.

Я взяла книгу и провела пальцами по прохладной глянцевой обложке.

Библиотека была одним из немногих мест, одобренных матерью. Кажется, я перечитала там всё. Прожила тысячу жизней на бумаге, обогнула земной шар за восемьдесят дней, прошла сквозь зеркало. Я знала о надежде и смерти, о страхе и о том достоинстве, что помогает его преодолеть. Но знала лишь теоретически — через конструкции из чернил и спрессованной древесной массы.

В этом и заключалась вся ирония: размышлять о смысле жизни, будучи не в состоянии сделать что-то простое — например, оплатить счет за электричество.

Устав от вымысла, я однажды зашла в отдел научно-популярной литературы. И взяла эту книгу наугад, почти в шутку — название показалось мне нелепым.

«Всё, что вы хотели знать о Ниагарском водопаде». Кому, в сущности, может быть что-то интересно знать о Ниагарском водопаде?

А потом я её прочла.

Я тайком возвращалась к этой книге каждый день недели, очарованная описаниями, благоговея перед снимками бушующей воды. Я была пленена величием и магией места — одновременно недостижимого и такого близкого. Мама не разрешала мне заводить читательский билет, поэтому я просто украла эту книгу. И хранила её с тех пор.

Теперь бумага стала тонкой и мягкой, потрёпанной за годы перелистываний. Переплёт разболтался, между картоном и клеем зияла трещина. Корешок, наверное, уже держался лишь на прозрачном скотче, которым когда-то были приклеены библиотечные бирки.

— С днём рождения, — прошептала я.

Подарок самой себе: наконец увидеть место своих грёз.

Место, о котором я мечтала ещё до того, как нашла эту книгу. Мечтала все двадцать лет своей жизни. Место, где можно дышать полной грудью. Где можно быть свободной.

Даже моя фотокамера не могла меня удержать. Я пролистывала снимки на цифровом экране — все до одного, сделанные в доме или во дворе. Мама уже начинала нервничать, если я надолго уходила в парк. Возможностей притвориться, будто новый ракурс цветочного горшка — это художественный поиск, а не жалкая попытка разнообразия, почти не оставалось. Я хотела видеть новое. Новые места. Новые лица.

Я сложила всё в свою сумку. Я была уже слишком взрослой для этого сиреневого рюкзака. Но, кажется, моё тело обогнало меня само. Где-то за последние пять лет из девочки я превратилась в женщину — с пухлыми губами, округлой грудью, с волосами в тех местах, до которых боялась дотрагиваться. Если не считать тёмных часов в собственной постели, когда страх отступал перед жгучим любопытством, и я делала это — о, я делала — а потом сгорала от стыда. Стыда за эту влажность, за это ужасное, пульсирующее удовольствие на кончиках пальцев.

Мне исполнилось двадцать. Ни мама, ни я не обмолвились об этом за завтраком — словно одно лишь упоминание о бегущем времени могло разрушить хрупкий мирок, в котором мы ютились.

А теперь я собиралась разрушить его сама.

Я не планировала объездить весь мир или даже пересечь границу штата — по крайней мере, не сегодня. Но страх сжимал мне горло. Её тревога, как вирус, передалась и мне.

Мне было необходимо выбраться отсюда.

Всё аккуратно умещалось в потрёпанном рюкзаке — я наловчилась его собирать, проделывая это по меньшей мере с дюжину раз.

Каждый раз всё заканчивалось криками, слезами и тем, что я, сломленная, возвращалась в свою комнату.

Но не в этот раз. Если я не доведу дело до конца сейчас — застряну здесь навсегда.

Я буду жить здесь вечно.

Я умру здесь.

С комом в горле, я перекинула рюкзак через плечо и спустилась вниз.

Мама сидела за кухонным столом в расстёгнутом халате, её взгляд был мутным от таблеток. Лекарства должны были помогать, но ей становилось только хуже. Она становилась всё более испуганной и всё более деспотичной. Химия медленно разъедала её изнутри. Она выглядела измотанной. Усталые тени под глазами, жёсткие морщины у губ — один её вид заставлял меня сжиматься от вины. Я должна была быть здесь, чтобы защищать её. Просто не могла больше.

Я прислонила рюкзак к ножке стола и села напротив.

— Мама.

Она с трудом сфокусировала на мне взгляд и тяжело вздохнула.

— Только не это, Иви.

Я сглотнула.

— Пожалуйста, мам, постарайся понять. Мне нужно увидеть мир за стенами этого дома.

— А что там можно увидеть? Страдание? Людей, которые голодают? Посмотри телевизор, если так хочешь познакомиться с миром. Ты же знаешь, что я права.

Мы смотрели новости вместе. Каждая похищенная девушка, каждая студентка, которой подсыпали что-то в коктейль, — всё это ложилось на мои плечи тяжким грузом вины.

Это могла бы быть ты, — говорила она.

В то время как другие семьи пропускали трагедии незнакомцев мимо, будто волны, моя мать собирала их, скрупулёзно записывала имена и даты в свои блокноты, проверяла спустя полгода, год, пять лет — нашлись ли они. Я тонула в этом незримом насилии.

— Я не хочу видеть это в новостях. Я хочу увидеть всё своими глазами. Обычные вещи. Я хочу быть обычной. Я хочу жить.

Она нахмурилась.

— Не надо драматизировать. Ты живёшь здесь. Ты в безопасности.

Я набрала воздуха в грудь, собираясь с силами.

— Нет, мама. Я понимаю, что тебе нужно оставаться дома. Но мне не меньше нужно выйти в мир. Узнать всё на собственном опыте. И я сделаю это. На этот раз ты меня не остановишь.

Её лицо дрогнуло. По щекам покатились слёзы.

— Я не понимаю, зачем ты так говоришь. Что я сделала не так, кроме как защищала тебя?

Вина накатила горячей волной, но я подавила её. Я буду сильной.

— Я не могу здесь оставаться. Я люблю тебя, но я не могу.

— Иви, Иви, детка моя... — Она сложила руки в мольбе.

Я опустилась на колени у её ног и взяла её ладони в свои. Чувствовала каждую косточку, каждое сухожилие под кожей, сухой и тонкой, как бумага.

— Пожалуйста. Дай мне своё благословение. Я буду возвращаться, навещать тебя. Может, даже вернусь в город через какое-то время. Но сначала мне нужно увидеть мир.

— А как ты собираешься платить за это? — её голос стал резким.

В шестнадцать мне чудом удалось устроиться в небольшую фотостудию неподалёку. Я могла работать удалённо, а деньги шли прямиком на наш общий счёт — вернее, на счёт мамы. Я бы не взяла эти деньги, даже если бы могла, зная, что у неё нет другого дохода. Но у меня было небольшое еженедельное пособие, и за годы я скопила сто шестьдесят долларов. Этого не хватило бы даже до Нью-Йорка, не говоря уже о бензине, еде и ночлегах.

— Я связалась через службу занятости колледжа. В Далласе есть вакансия в фотостудии.

Я поработаю там, скоплю денег и найду что-нибудь поближе к Ниагаре. Таков был план, по крайней мере.

Она фыркнула.

— Если ты уедешь, ты не вернёшься.

Это прозвучало как приговор, горький и окончательный.

— Я вернусь, обещаю...

— Нет. — Она ожесточилась, слёзы высохли мгновенно. — Я серьёзно, Иви. Тебе здесь больше не будут рады. Ты станешь одной из них.

Паранойя. Я знала, что это болезнь, но один лишь диагноз не приносил облегчения.

— Я твоя дочь. Всегда.

— Если бы это было так, ты бы не бросала меня. Уйдёшь — перестанешь быть моей дочерью.

Её слова упали в тишину со свинцовой тяжестью. Никакой бури эмоций — лишь ледяное, давно знакомое смирение. Наверное, я всегда знала, что всё закончится именно так.

— Я люблю тебя, мама, — прошептала я, и от этих слов ей, кажется, стало физически больно.

И будто лишь теперь окончательно осознав мою решимость, она широко раскрыла глаза, и в них заплясали знакомые всполохи ярости.

— Ты и секунды там не продержишься! Ни одной чёртовой секунды, слышишь меня? Ты понятия не имеешь, что там творится!

— Имею, мама. Потому что ты твердила мне об этом каждый день моей жизни. А что, ты думаешь, здесь, внутри этих стен, никогда не случается ничего плохого? Что я в безопасности, просто потому что заперта? А как же Аллен?

Она дёрнулась назад, будто я ударила её. В каком-то смысле, так оно и было. Мы никогда не говорили об этом. Даже с терапевтом.

Мама встречалась с несколькими мужчинами, когда я была маленькой — в ту короткую пору, когда она ещё выходила из дома. Последним был Аллен. Он, казалось, вполне мирился с её нежеланием куда-либо ходить по вечерам, даже если это означало сидеть дома с ребёнком. Мама принимала таблетки и рано ложилась, а он пробирался в мою комнату.

Однажды ночью она застала его на месте. На следующее утро она выгнала его, а той осенью я не пошла в девятый класс, перейдя на домашнее обучение.

Она перестала встречаться с кем бы то ни было. Перестала выходить.

Мир стал слишком страшен. Что ж, мне тоже было страшно. Но ещё больше я боялась сгнить здесь заживо. Её самоизоляция имела один плюс — она позволила мне получить права и купить ржавое корыто для поездок за продуктами. Эту тыкву я и собиралась превратить в карету, которая увезёт меня прочь.

Я смягчила голос.

— Я не виню тебя за то, что случилось. Это была не твоя вина.

Её ноздри расширились.

— Неблагодарная стерва. Я выбрала тебя, а не его! И вот как ты платишь мне? Убегаешь?

Я отступила на шаг, нащупывая за спиной лямку рюкзака.

— Я ухожу. Позвоню через несколько дней, когда устроюсь.

Тарелка, пущенная фрисби, просвистела у моих ног и разбилась о пол. Я накинула рюкзак и направилась к двери. Миска с апельсинами опрокинулась, фрукты покатились под ноги. Кружка угодила мне по голени.

Она кричала, а я шла. Мне хотелось злорадно усмехнуться — я наконец получала то, чего хотела. У меня получилось. Это была победа.

Но я не могла отделаться от ощущения, что оставляю позади что-то важное.

Не все, кто блуждает, потеряны.

Я знала это. Я верила в это. Но только сейчас, под аккомпанемент маминых рыданий и проклятий, выезжая на своей десятилетней «Хонде» в пустую ночь, я почувствовала себя бесконечно одинокой. И по-настоящему потерянной.

Ниагарский водопад находится на границе Онтарио, Канада, и штата Нью-Йорк, США.

К вечеру я поняла, что сбилась с пути. От дома я отъехала всего на двести миль. Широкое трёхполосное шоссе давно сменилось узкой дорогой — по полосе в каждую сторону, с глубокими канавами по обочинам и бескрайними полями.

Я была неопытной водительницей, привыкшей лишь к еженедельным поездкам по городу, а Техас раскинулся передо мной бесконечным, устрашающе огромным. Дорожные знаки изменились, едва я покинула наш городок. Другие цвета, непривычная разметка — и вот я уже петляю по второстепенным трассам, сама не зная куда.

Мысль развернуться мелькнула, но я ехала по этой дороге уже два часа. К тому времени, как я бы добралась до магистрали, стемнело бы окончательно. Я могла снова проехать мимо и окончательно заблудиться. К тому же я смертельно устала, хотела есть, а туалет требовался уже сейчас.

Указатель на съезде показывал пиктограммы: еда, бензин, ночлег. Я свернула. Новая дорога оказалась ещё более пустынной — ни машин, ни строений. Асфальт был ровным. Маленькие светоотражающие «кошки» посередине мигали успокаивающе — будто говорили, что цивилизация где-то рядом, раз о безопасности тут всё же позаботились.

Вдали показался комплекс низких зданий, сгрудившихся вокруг ряда заправочных колонок, у которых стояли фуры. Что-то вроде универсальной станции: на табло рядом с ценами на бензин светились спецпредложения на горячую еду, а на вывеске значилось: «СДАЮТСЯ КОМНАТЫ».

Внутри крошечного помещения заправки за стойкой сидел крупный, лысеющий мужчина. Прямо ему в лицо дул крошечный вентилятор. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, и по коже побежали противные мурашки.

— Сколько? — буркнул он хрипло.

— Простите? — выдавила я, запнувшись.

В голове, нелепо и мгновенно, пронеслась мысль: будто он спрашивает, сколько я возьму за то, чтобы переспать с ним.

Безумие.

— Бензина сколько? — он кивнул в сторону моей машины у колонки.

Я выдохнула, чувствуя себя дурочкой. С чего я взяла эту непристойность? Мне стало стыдно за свои подозрения. Это была тревога, въевшаяся в подкорку после всех маминых лекций. Стряхнув с себя этот пыльный налет страха, я расплатилась за бензин и сняла комнату на ночь.