Читаем Попаданка и раки онлайн бесплатно

Пролог

— Гуляй отсюда, чтоб духу твоего здесь не было, — жестко сказала Галина Валерьевна прямо в лицо багровому от злости Витьке, грудью выталкивая его за порог своей квартиры. — Папаша выискался. Иди в другом месте бесплатную няньку поищи! И квартиры Нинусиной тебе с твоей профурсеткой не видать. Вопрос закрыт!

Несмотря на Галин гномий рост — метр с кепкой в прыжке, как говорится, — решать вопросы жестко она научилась еще в девяностые, когда убили любимого мужа, а она осталась с двумя пацанами на руках без копейки и поддержки.

— Падла старая! — еще успел вякнуть бывший сиделец, когда перед его носом захлопнулась добротная железная дверь, разом отрезав весь остальной мат-перемат.

Галина Валерьевна прижалась спиной к филенке и выдохнула. В груди колотилось. Но это был уже не страх — это был триумф. Она выиграла суд за опеку. Витька, его новая профурсетка с младенцем, их планы на Нинкину квартиру, на пособие, на бесплатную няньку — все пошло лесом.

Галина криво усмехнулась. Женился он, смотри ты, размножился, хорошо придумал: девчонка подросла, будет с младшим сидеть, а квартирку наследственную продадим, расширимся, каждому по комнате. Ага, щас.

Из темной прихожей донесся всхлип:

— Ба… Он меня не заберет?

— Нет, — сказала Галина, обернувшись к Нине. — Я тебя не отдам.

Она обняла девочку, прижала к себе, чувствуя, как та дрожит. Нина была ее поздней дочкой — той, что не у нее родилась, но к душе прикипела. У самой-то двое пацанов, и невестушки потом как на подбор принялись мужскую братию штамповать. А тут троюродная племянница, дура непутевая, выскочила замуж за алкаша и уголовника, родила девочку и в итоге сама допилась до могилы. Нина осталась одна, папаша ее, олух царя небесного, как раз присел за пьяную драку. Не отдавать же ребенка в детдом?

Галина притянула к себе девочку, поцеловала в лоб и повела на кухню, где на столе лежала папка с решением суда.

— Видишь? — сказала она, разворачивая бумаги. — Черным по белому: алименты не платил, обязанности не выполнял и вообще судимый. Ребенок, то есть ты, жить с ним не хочет.

Нина шмыгнула носом, но уже не плакала.

— А наши завтра приедут?

— Приедут. Всем кагалом. Пирогов напечем, потом на море полетим. Ты же хотела?

— Хотела. — Нинуша на глазах успокаивалась, в ее маленьком мире все снова наладилось: баба Галя встала нерушимой стеной на пути угрозы, значит, все будет хорошо.

— Ну вот. Чего сыреть? Давай тесто месить.

Они успели напечь пирогов на завтра, посмотреть вместе ролики из интернета про то, как блогеры возрождают старинные ремесла, обсудить все это и устроиться спать. Нина уснула к одиннадцати. Галина посидела с ней, пока та не задышала ровно, и вернулась на кухню — хотела нарезать овощей для окрошки, но тут в квартире погас свет.

Вот же зараза, опять пробки выбило!

Дом старый, довоенный, потолки трехметровые. Щиток на лестничной клетке впаяли под самый потолок — чтоб тому архитектору, кто это придумал, век со стремянки не слезать. Галина Валерьевна вздохнула, взяла телефон, чтобы подсветить, вышла в подъезд и полезла на табуретку возвращать в квартиру цивилизацию.

Легкий шорох за спиной застал ее врасплох. Она еще успела подумать: «Вот же дура! Попалась на элементарную уловку!» — и табуретку из-под ее ног выдернули.

Старый дом, трехметровые потолки, бетонная лестница. Она летела спиной вниз, и в голове мелькнуло: «Нинуша. Мишке с Серегой не отдадут, они, считай, чужие…»

— Баба Галя! — Отчаянный детский крик резанул сквозь темноту острее ножа. — Не тронь бабу Галю!

Когда Нинуша проснулась? Почему? Испугалась темноты и пошла искать бабушку? Увидела открытую входную дверь? Теперь уж не понять. Самое страшное случилось: подонок, которого застал врасплох неожиданный свидетель, сначала ударил, а потом понял, что натворил, и в ужасе бросился бежать.

Галина

Ах ты ж скотина! Ах ты ж…

Вживую я Витьку-уголовника рассмотреть не успела. А вот как башку-то раскроила о ступеньки и воспарила над телом, тут мне весь расклад и открылся. Ешь не хочу.

Дура старая! Забыла девяностые? Тебя первую, что ли, в подъезд на вывернутые пробки выманили? Эх… прямо зла не хватает на собственную тупость и чужую подлость!

Понятно, на что поганый уголовник рассчитывал: он бы смылся, бабка, то есть я, осталась валяться дохлая, сама, дура, с табуретки сверзилась. Несчастный случай, не подкопаться, даже дела открывать не станут. И здравствуй опека над ребенком.

Так бы и случилось, если бы Нинуша не вышла в подъезд вслед за мной. Эта скотина, этот подонок! Да как он посмел! Моя девочка, моя маленькая…

Это было так страшно, что я даже мертвая не могла смотреть на тело маленькой девочки, от которой вдруг отделилась светлая тень. Послышался отчаянный плач ребенка, и этот самый свет начал рассеиваться, а может, проходить сквозь мир куда-то на другую сторону.

— Бабушка… ты где? Мне страшно…

Я рванула следом — не телом, а злостью на судьбу, той самой, что в девяностые поднимала меня с колен, заставляла бежать с двумя пацанами на руках через всю страну в самую глушь. И кажется, мне удалось поймать ускользающий свет маленькой девочки. Мы вместе полетели куда-то сквозь тьму. Сквозь боль, которая ударила в грудь сильнее, чем удар о ступеньки. Но самое главное я сделала: не отпустила Нинушу ни на миг. Куда бы нас ни унесло, мы вместе… и я не дам ее в обиду! Ни за что!

Глава 1

— Джиси! Старшая сестра, мы что, ее убили?!

— Туда и дорога, чтоб она сдохла, тварь такая. Не реви… не реви, я сказала, сейчас торговцы людьми заявятся, нам еще от них отбиваться!

— Ох… — Я схватилась обеими руками за гудящую, будто колокол, голову и села.

Только и успела подумать: неужто все же выжила, сверзившись с лестницы? А откуда тогда голоса? Еще и щебечут на незнакомом языке, но все до последнего слова понятно… и почему у меня ощущение, будто мое тело обложили подушками?

Я опустила руки, открыла глаза и посмотрела на себя.

Это было не мое тело.

Я сидела прямо на земле, в какой-то луже, и мое тело было огромным. Не просто полным, а именно огромным, как будто кто-то накачал меня воздухом. Руки толстенные, как телеграфные столбы, живот колышется при каждом вдохе под тяжелой, мокрой от пота одеждой. Я попыталась встать и чуть не упала обратно, потому что центр тяжести сместился туда, куда я не привыкла.

— Мать честная… — прошептала я, ощупывая свое новое лицо. Щеки как подушки, подбородок… второй, третий, да сколько их у меня вообще? И шеи-то почти нет, получается.

Я — толстуха. Огромная, невероятно мощная бабища. И сижу в луже посреди грязного двора. Что происходит? Для предсмертного бреда ну очень странные видения. Ко всему прочему от меня еще и воняло какой-то мерзкой дешевой сивухой, как от деревенского алкаша дяди Пети в День космонавтики.

Надо мной нависали почерневшие балки дырявого навеса, стены за моей спиной были плетеные, обмазанные глиной, а вокруг такая нищета, какая мне и не снилась в самые голодные девяностые.

И тут я увидела детей.

Их было трое, две девочки и мальчик. Самой старшей лет десять, младшей на вид восемь, а мальчонка выглядел лет на пять, не больше. Они стояли в углу двора, прижавшись друг к другу, и таращились на всю эту икебану с грязью с таким ужасом, что у меня сердце зашлось.

Они не просто боялись. Они смотрели на меня так, будто я самое жуткое чудовище на свете, которое только что пыталось их убить и сожрать как минимум.

— Т-т-ты… — Старшая девочка ткнула в меня дрожащим пальцем. — Ты… ты не умерла?

Я открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только хрип.

И тут в калитку, которая держалась на одной веревке, вошли двое. Мужчины. Тощие, в грязных халатах, с ухмылками на пропитых мордах. Один нес на плече мешок, второй держал в руках что-то похожее на кандалы.

— Гу Ланьтин, — сказал тот, что с мешком, и поклонился мне, но поклон был издевательский, насмешливый. — Мы пришли за товаром, как договаривались.

— Каким товаром? — вырвалось у меня.

Мужик ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы:

— За девками. Пять лянов за обеих. Мы принесли деньги.

И он похлопал по поясу, на котором висел кожаный кошель, звякнув монетами.

Я перевела взгляд на детей.

— Ты обещала… — явно через силу выдавила из себя младшая девочка, и голос ее дрожал. — Ты обещала не продавать нас. Ты сказала… ты сказала, что…

Я смотрела на нее и чувствовала, как в груди что-то обрывается. Нинуша. Это же Нина! Я не настолько чокнулась еще, чтобы не узнать своего ребенка, пусть приемного, но все равно родного! Даже несмотря на то, что лицо у Нинуши сейчас чуть другое, более… восточноазиатское, что ли, но все равно узнаваемое! Как она тут оказалась, почему в таком виде и с какого перепуга в ее глазах столько ненависти и надежды одновременно?!

— Дети не продаются. — Голос все еще хрипел, я скорее каркала как ворона, чем говорила как человек. Но знакомая злость уже поднималась горячими ручейками от солнечного сплетения к голове, и тут к бабке не ходи, лучше бы подонкам самим убраться подобру-поздорову, иначе пожалеют. Я себя знаю.

Два мерзких выродка переглянулись и заржали:

— Гу Ланьтин, ты башкой ударилась, не иначе. Сама ж сказала: «Заберите этих соплячек, они мне надоели, много жрут». Мы даем тебе пять лянов. Это хорошая цена. Больше никто не даст, даже если придет свататься по-честному.

— Сказала же: не продаю. — На ноги подниматься было неудобно, потому что по-прежнему непривычно. — Забирайте свои деньги и проваливайте.

— Чего?! — Кажется, до этих козлов только сейчас стало доходить, что я говорю серьезно. — Ты, туша свиная! Ты че, берега попутала?! Да мы тебе ноги переломаем!

Ха! Вот этим жалким козлиным взбрыком они решили напугать училку из сельской школы, которая вела уроки одновременно в девяти классах?! Да у меня приготовишки страшнее быковали, чем это вот… вот это.

— Ты, свиноматка вонючая! Ты залог взяла, целый лян! И небось пропила уже! А ну, гони сюда своих девок, в армейский бордель давно новых шлюх не набирали!

О-о-о, это он зря ляпнул. Ну, этот, работорговец, чтоб его, который повыше и с золотым зубом. В следующее мгновение он этого зуба лишился.

А нечего было доводить меня до белого каления, потому как один намек на такие гнусности в отношении маленьких девочек мог превратить мирную училку и по совместительству сельского фельдшера в боевую блоху с противотанковым вооружением.

Угу, а теперь у меня и тело более подходящее для боя: уже не блоха, уже целый слонопотам. Слонопотамище! В прошлой жизни я бы дрын какой подхватила, а в этой не глядя выдернула из ветхого навеса поперечную балку величиной с бревно и…

Весила она, наверное, килограммов двадцать, не меньше, но адреналин и злость сделали из меня мировую чемпионку по размахиванию бревнами.

— Э, ты че, ты че?!. — моментально просекли диспозицию местные гопники и попятились от греха к забору.

— А ну, пшли отсюдова! — рявкнула я, и бревно описало дугу прямо перед их носами. — Пока я вам ребра не пересчитала!

Мразюки аж пригнулись. Тот, что с золотым зубом, сплюнул кровь на землю и прошипел:

— Спятила баба! Ты знаешь, кто мы такие? Мы к самому старосте ходим! Ты у нас лян заняла, с распиской! Не отдашь — он тебя в суд, землю отберут, дом отберут, тебя саму продадут!

— Грозил один такой, да без зубов остался, — хмыкнула я, не опуская бревна. — Отдам я вам ваши гроши, все до последней медяшки. Но про детей забудьте, ясно? Еще раз сунетесь в мой двор, я сама к старосте пойду. Донесу, что вы людоловы, сирот обижаете, пусть властям вас сдаст, еще и награду получит.

Торговцы переглянулись. Тот, что с мешком, дернул первого за рукав:

— Рехнулась совсем дура толстожопая. Еще пришибет, и кому мы тогда пожалуемся? Ничо, за лян серебра у нас бумага есть с ее отпечатком, не отвертится!

Первый зло глянул на меня, сплюнул еще раз и, что-то бормоча себе под нос, развернулся и вышел из калитки. Второй последовал за ним, прикрываясь мешком как щитом.

Я опустила бревно и выдохнула. Только сейчас поняла, что руки трясутся, а в ушах звенит.

Вот это я попала, то ли как кур в ощип, то ли как пьяная попадья на чужие именины…

Дети все так же жались в углу у сарая. Старшая — вцепившись в младшую, с ненавистью и страхом в глазах. Младшая — с заплаканными глазами и закушенной губой, чтобы не разреветься. А мальчик, тот, что помладше, смотрел на меня пустыми глазами, как будто уже давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего.

Все трое как из концлагеря, а пацан и вовсе прозрачный, с острыми ключицами, торчащими из-под рваной рубахи, и с синими кругами под глазами. Мне с пяти шагов было слышно, как хрипло он дышит, а тут малек еще и закашлялся, надрывно, с хрипом, как будто легкие рвались на части. Здрасьте вам, как минимум воспаление легких. Если вот сейчас с разбегу не начать лечить, через пару дней он просто не встанет.

— Вы кто такие вообще? Как вас зовут? — спросила я, переводя дыхание. — Я ударилась головой, когда упала. Ничего не помню. Кто я?

Угу, а что еще сказать-то, если шишка на затылке в наличии, а информации ноль без палочки? Валить все на амнезию, ясен пень.

Старшая девочка сжала кулаки.

— Ты врешь! Ты всегда врешь. Ты сказала, что бабушку любишь, а сама ей дурман в чай подсыпала, чтобы она не мешала тебе в игорный дом бегать. Ты сказала, что Сяо Лин поправится, а сама его в сарае закрыла, когда он кашлять начал. Ты сказала, что не продашь нас, а эти приходили вчера, и ты торговалась с ними! Ты гадина! Я тебя ненавижу!

Ох ты ж ежики… Ребенок-то не просто боится. Ее просто колотит от ужаса и злости. Даже удивительно, что шишка у меня на голове такая скромная, как еще полчерепа не снесло этой искренней ненавистью. Заслуженной, судя по всему.

— Вообще не помню, что было раньше, — сказала я честно. — Я тебя не знаю. Но детей не продаю.

Младшая девочка всхлипнула:

— Ты говорила, что мы жирные и много жрем. Ты говорила, что мы мешаем тебе жить. И что мамаша… мама нарожала нас как котят да сгинула вслед за папашей, а ты дармоедов кормить не обязана…

Ага, то есть я им не мать. А кто?

— Старшая сестра, я могу совсем не есть, только не продавай нас, пожалуйста!

Так, уже понятнее. Только вот…

Я успела-таки сделать рывок, хотя и споткнулась на первом же шаге. Грохнулась на колени так, что разодрала их в кровь, но успела поймать закатившего глаза мальчонку прежде, чем он упал в лужу. Етить ежики… Не дай бог, прямо сейчас у меня на руках умрет ребенок!

Верхний халат долой, на мне еще нижний есть плюс куча каких-то незнакомых тряпок, потом разберемся. Зато в мое безразмерное одеяние можно троих таких мальцов запеленать, и еще на пятерых место останется. Во-о-от так… в дом его! В тепло и сухость.

М-да, тепла и сухости в этой лачуге днем с огнем поискать, но бешеный слонопотам, нацеленный на спасение ребенка, это вам не фунт изюма. Тридцать секунд, и с затхлой лежанки прочь отправились все гнилые тряпки, а из боковой сараюшки появился ворох сухой соломы, больше всего похожей на рисовую.