Читаем Поп онлайн бесплатно

Эту книгу Александр Сегень написал по особому и весьма почетному заказу, поступившему от самого Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. Как известно, отец Патриарха, священник Михаил Ридигер, во время войны оказался на оккупированной врагом территории и продолжал свое пастырское служение. Давно пришла пора реабилитировать тех, кто продолжал жить, растить детей, выживать под гнетом врага. Врачей, учителей, крестьян, рабочих. И священников. В романе рассказывается о судьбе православного священника в годы войны на оккупированной фашистами территории Псковской области. Вынужденный притворяться, что действует под крылом гитлеровцев, отец Александр активно помогал партизанам, принимал в свою семью детей, оставшихся сиротами, беженцев и узников концлагеря Саласпилс.

Популярный русский режиссер Владимир Хотиненко снял по этому роману фильм «Поп». Съемки этого фильма шли с лета 2008 года. Патриарх Алексий II постоянно следил за ходом работ. Он лично утверждал актеров на главные роли. Роль священника сыграл Сергей Маковецкий, роль попадьи — Нина Усатова. И получился неповторимый дуэт. Этот фильм — одна из главных премьер осени 2009 года.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) стал прообразом отца Александра Ионина, главного героя нового фильма Владимира Хотиненко «Поп» об истории Псковской миссии на оккупированных территориях СССР в годы войны.

«У нас есть сцена, где отец Александр читает проповедь, — это абсолютная цитата из Иоанна Крестьянкина. Он был нашим вдохновителем. Маковецкий многое взял из его поведения, характера, речи. Надо было, чтобы этот человек был прост и смиренен, с нормальными реакциями», — сказал В.Хотиненко

Режиссер отметил, что Сергей Маковецкий соединил в образе отца Александра «черты многих священников, включая, царствие ему небесное, патриарха Алексия. Но в основном — отца Иоанна Крестьянкина».

«Когда Сергей работал над ролью, мой сын Илья принес ему записи проповедей отца Иоанна, документальный фильм о нем, и мы с Сережей в первую очередь брали с него характер. Смотрели, слушали, читали», — рассказал В.Хотиненко.

Он напомнил также, что фильм о Псковской миссии снимался по благословению патриарха Алексия II, который «хотел, чтобы эта трагическая страница жизни Церкви была известна, хотя понимал, насколько это опасная тема».

Фильм (его первоначальное название — «Преображение») рассказывает историю отца Александра Ионина, который нес служение в Псковской православной миссии на оккупированных фашистами территориях северо-запада России.

Слова такого нет в родной речи, чтобы передать все благоухание и весь чистый свет того упоительного июньского полдня, когда, отменно пообедав, отец Александр Ионин в легком летнем подряснике сидел за чтением и, досадуя, беседовал с мухой. По своему обыкновению, священник благочестиво расположил пред собой книгу и читал, сидя над нею, как ученик, сложив руки одна на другую. Муха же, напротив, лишенная всякого благочестия, то и дело приземлялась на страницы книги и ходила по буквам, отвлекая батюшку, который вынужден был любоваться тем, как она потирает передними лапками, будто говоря : «Ага! Сейчас мы тут напакостим!», моет лупастые глаза, словно совершая мусульманский намаз, а затем уже задними лапками чистит себе прозрачные крылья.

— Вот, муха, до чего же ты непочтительное творение Божие! — возмущался шестидесятилетний священник. — В то время как я, лицо духовного звания, протоиерей, рукоположенный некогда самим Вениамином, митрополитом Петроградским, погружаюсь в дивный мир поучений преподобного аввы Фалассия, ты имеешь дерзновение садиться на сии красноречивые словеса, ходишь по ним своими наглыми ножищами, моешься тут, прости Господи, и вообще, неизвестно, какие вынашиваешь замыслы.

Он снова старался сосредоточиться на словах мудрого старца: «Кто передает брату укорения от другого, тот под видом доброго расположения таит зависть... как ароматов нельзя найти в тине, так и благоухания любви в душе злопамятного... Расторгни узы любви к телу, и ничего не давай сему рабу, кроме необходимо нужного...» — и снова спотыкался об эту хамоватую муху, пока не вынужден был дать ей щелчка:

— На-ко!

Муха жалобно перевернулась на спину, сердито взлетела и переместилась на подоконник.

— И это я, про которого говорят, что я мухи не обижу, вынужден был чуть не убить тебя, — укоризненно сказал назойливому насекомому священник. — Ладно уж, ползай тут. Глядишь, и тебе перепадет мудрость.

В комнате с полным ситом яиц появилась супруга отца Александра, матушка Алевтина Андреевна, ровесница своего мужа, она даже была на полгода его старше.

— Ты с кем разговариваешь?

— С мухой.

— Охота тебе! Не пойму, отчего это куры так стали нестись? Вон сколько наквокали за сегодня! Это бывало такое? Неведомо, к добру ли?

— Отчего ж не к добру?

— Да уж и не знаю, чего думать...

— Вот вы, люди!.. Не станут нестись куры — плохо, много несутся — опять не так.

— Да ведь все должно в меру быть. А ты не спорь — когда куры чересчур несутся или когда грибов слишком много в лесу — всегда к войне. И не нравится мне, что Моисей пришел. Иди, тебя просят позвать.

На крыльце у отца Александра состоялась беседа с Моисеем:

— Помоги, батечка, — говорил Моисей. — Не унимается она. Мы и так, и этак ее уговаривали, а она все талмуды чтит. Стала вовсе невозмутимая. И такие страшные слова говорит: «затхлая атмосфера», «беспросветность». Это про веру своих предков!

— Чем же я помогу тебе, милый человек?

— Э! кто не знает отца Александра! Все знают вас, как вы имеете силу проповеди. Говорят, очень ужасная сила.

— Так ведь я о Христе проповедую, за Христа, а ты, добрый человек, как я понимаю, просишь иное — чтобы я твою дочь от Христа отваживал.

— Ой, Боже, ну что вам стоит! Одного отвадите, а за это сто человек еще привадите. Посуди сам, батечка, у тебя четверо сыновей, все взрослые, двое в Москве, один в Ленинграде, тоже, я скажу, неплохо, а один аж в самом у Севастополе. И никто не против, живите в свое удовольствие. А у мене же ж пятеро дочерей и только одна в замужах. Если же Хавочка свершит свои нелепые мечты и переместится в вашего Бога, то кто ее возьмет в замуж? Наши не возьмут, потому что она наша. Ой вэй, горе ж мне! На колени встану, помоги!

— Ах ты, оказия какая, — сокрушенно пробормотал отец Александр, теребя свою красивую бороду, светло-русую, украшенную благородными седыми опушками.

Дочь Моисея стояла поодаль возле кладбищенской ограды, издалека — очень даже русская девушка среди русского пейзажа с погостом и церковью, березами и осинами. Увидев в священнике замешательство, Моисей кликнул ее:

— Что же ты там стоишь, Хава! Иди, батечка поговорит с тобой.

— Не надо, лучше я к ней подойду, — отстранил отец Александр Моисея и добавил: — С глазу на глаз.

Он подошел к Хаве и бодро начал с ней беседу, уговаривая:

— Ты должна осознавать, дева, что сей поступок может быть самым важным в твоей жизни.

— Я осознаю, батюшка, — хлопала она в ответ длинными и пушистыми ресницами.

— До конца ли? ведь только подумай, какое горе ты принесешь родителям и сестрам своим, отрекаясь от их веры и принимая лучезарный свет Православия!

— Но ведь и сказано в писании, что оставь родителей своих и приди ко Христу, и что помеха ближние человеку.

— Это сказано, я не спорю. Но учти, что Православие накладывает на человека величайший груз ответственности. Сейчас, в вере народа своего, ты ответственна только за ближних, и за дальних. Так только за своих единоплеменников, а так — за все народа мира. Осознаешь ли?

— Да, батюшка. Я сознательно хочу принять веру в Христа, и ничто меня не остановит!

Моисей послушно стоял у крыльца и вглядывался в фигуры дочери и священника, пытаясь понять, куда склоняются чаши весов. Отец Александр продолжал беседовать с девушкой, и так и сяк уговаривая ее основательно все взвесить. Он совершал такие жесты, что со стороны можно было подумать, будто он гонит от себя девушку. Наконец, та даже перестала с ним спорить, покорно выслушивая.

— Господь простит тебя, если ты останешься при своих и будешь доброй, нежной матерью, ласковою женой, честной соседкой, если никому не причинишь зла в своей жизни. Господь простит, что ты будешь тайной христианкою. Но если ты примешь таинство крещения и будешь худой христианкою, тебе уж не будет прощения. Иной и у нас думает: «Я крещеный, стало быть, уже спасенный», а оно далеко не так. Крепко задумайся над моими словами и не спеши. Обещаешь еще раз все взвесить?

Девушка долго молчала, потом устало произнесла:

— Теперь обещаю. Подумаю. Может, оно и верно...

И так она это сказала, что отец Александр вдруг испугался силы своей же проповеди и с лукавой улыбкой добавил:

— Ну а уж коли не передумаешь, я лично тебя и окрещу. Хава это ведь Ева по-нашему? Будешь Евой, в честь прародительницы рода человеческого.

Она подняла ресницы и вмиг все поняла, засияла радостной улыбкой.

— Ну, иди к папаше своему, — сказал священник и добавил громко, для Моисея: — Крепко подумай, дева!

В ту же ночь она ему приснилась. Увидев отец Александр во сне, будто эта дочь Моисея сидит в лучах солнца на подоконнике и говорит:

— Ты думал, я муха? А я не просто муха. Я — война.

На другой день было воскресенье, чудесное солнечное утро, пели петухи, мычали коровы, блеяли овцы и козы, звенели ведра, раздавались бодрые голоса, у отца Александра было особо хорошее настроение. По пути в храм он заметил приехавшего на побывку солдата:

— О! Раб Божий Кирилл воин на побывку прибыл. Добро пожаловать в храм!

— Вот еще! Я только на кладбище. К отцу на могилу...

— И напрасно! Нынче день всех святых. А также и твой праздник. Двух Кириллов — Кирилла Александрийского и Кирилла Белоезерского.

— У вас, попов, каждый день праздники, — засмеялся Кирюха и поспешил на погост.

— Эх! Кирюха-горюха! — покачал головой священник и вошел в храм.

Он и так всегда прекрасно исповедовал и читал проповеди, а сегодня и вовсе был в ударе. Сам себе удивлялся, до чего хорошо. Один прихожанин исповедовался ему в том, что не чувствует любви к супруге, что она злит его и все делает не так.

— Это, конечно, грех, — отвечал ему отец Александр. — Но я скажу по секрету, сам иной раз до того свою Алевтину ненавижу, просто от самого себя деваться некуда. Но потом подумаю: ведь она — мой точильный камень, я об нее затачиваюсь. И если бы она время от времени не была такая плохая, разве я стал бы такой хороший? Господь дает нам жен подчас строптивых, дабы в нас воспитывались твердость и смирение. Дает нам жен чаще всего совсем непохожих на нас. Вот взять хотя бы меня и мою Алевтину Андреевну. Я худён, строен, подтянут. Она — округла и полновата. Взглянуть на нас со стороны, я — единица, она — ноль. Но вместе мы образуем десяточку. Без меня, без единицы, она была бы ноль. Но я и без нее, без нуля, оставался бы всего лишь единичкой.

На проповеди он говорил о смехе и унынии:

— Я замечаю, в последнее время многие стали смеяться друг над другом. Иначе говоря, зубоскалить. Один другого и так, и сяк высмеивает. Всякий чрезмерный смех кончается слезами. Даже есть такая народная примета. Смеялся ли наш Спаситель? Написана бездна католических трактатов, доказывающих, что Он не мог смеяться. Это нелепо. Ведь Он жил, как все люди, в человечьем облике, а, стало быть, должен был и смеяться, когда Ему бывало весело. Только представим себе, как он сидит на свадьбе в Канне Галилейской и не смеется, когда все вокруг веселятся и хохочут. Нет, конечно, и Он не сидел человеком в футляре, смеялся. Но то, что Он не зубоскалил и не высмеивал других людей, сие несомненно. Давайте же и мы, дорогие братья и сестры, укрощать в себе этот грех глумливого пересмеивания. Над кем зубоскалишь, таковым сам будешь! Другая же крайность — уныние. Что и говорить, много бед свалилось на наш народ в последнее время. Многие потеряли родных и близких, подчас несущих незаслуженное наказание. Но вспомним Иова многострадального, сколько он претерпел, а все не унывал. Каких детишек вы больше всего любите? Скучных и всегда обиженных? Или же веселых? Конечно, вторых. Бывает, шлепнешь такого по удобному месту, а он только: «Мало попало!» Его лупят, а он хохочет. И таких мы больше обожаем, чем унылых. Так же и Господь! Ну, возлюбленные мои, целуйте крест, с праздником, и ступайте с Богом!

Но и во время службы, и читая проповедь, отец Александр чувствовал, что в храме нарастает некая тревога, а прихожанин, латыш Янис, в православном крещении, стало быть, Иван, сказал отцу Александру:

— Батюшка, пришло сообщение, что германские войска наступают по всей границе.

— Как наступают? — не понял отец Александр. — Почему?

— Так что... как бы сказать... объявили войну.

Переоблачаясь, собираясь и складывая вещи, отец Александр старался не думать о тревожном известии, да и какая может быть война, если у Советского Союза с Германией заключен полноценный мирный договор. Причастников в тот день было много, Святых Даров почти не осталось, и отец Александр радовался, что сколько людей возвращено к таинству святого Причастия. Но после службы радость его омрачилась — слушали радио, и там грозно говорилось о том, что война идет по всем приграничным территориям, и это не сон и не шутки.

— А ты не верил, когда я тебе про кур говорила, — с укоризной сказала матушка Алевтина, будто это отец Александр своим отрицанием предрассудков был виноват в нападении фашисткой Германии на большевистскую Россию.

Он и она, не сговариваясь, подошли к висящим на стене фотографиям сыновей. Алевтина Андреевна простонала:

— А если это надолго? Каким страшным голосом-то объявляют! Сашенька! Что будет-то? Андрюшу и Данилку сразу на войну загребут. А Митю и Васю? Как ты думаешь? Неужто и их пошлют воевать? Ведь уже священники...

— Пересвет и Ослябя монахами были, а на поле Куликовом... — отозвался отец Александр.

Подумал немного и решил:

— Надо ехать в Ригу к митрополиту.

Тут за окном раздался рев моторов. Через село проезжал советский танк. Отец Александр выбежал на крыльцо в подряснике и с крестом на груди. Танк остановился. Водитель выскочил, подбежал к калитке:

— Отец! Благослови! Или там... Что-нибудь! Святой водой!

Отец Александр метнулся в дом. Из люка высунулся командир танка:

— Едрена Матрена! Боец Морозов! Под трибунал пойдешь!

— Эх, ма! — в сердцах воскликнул водитель и вернулся на свое место. Танк рванул дальше.

Отец Александр выскочил из дома и уже вслед танку брызгал святой водой:

— Господи! Благослови воинство русское! Мальчиков этих...

Через пару дней настоятель храма Святого Владимира в русском селе Тихом отец Александр Ионин отправился к своему давнему другу Сергию Воскресенскому, митрополиту Виленскому и Литовскому, экзарху Латвии и Эстонии. Езда недалекая, и к полудню он уже видел высокие шпили рижских соборов. Ему они очень нравились, хотя вроде бы и являли собой зрелище, чуждое русскому оку. И когда кто-то спорил, он говаривал: «А шпиль Петропавловки?»