Читаем Понятие воли онлайн бесплатно
В журнале „Revue de Métaphysique et de Morale“ за январь 1907 года была напечатана статья под заглавием „Le Concept de la Volonté“ принадлежащая датскому философу Г. Гёфдингу, хорошо известному русской публике по его переведенным на русский язык произведениям.
В этой статье Гёфдинг ясно отмечает существенную черту воли, как самостоятельного и основного психического элемента. Если среди капель психического потока ощущений, чувств и представлений мы не находим таких, которые говорили бы нам о независимости воли, как психического элемента, то зато самый поток мы никоим образом не можем представить без направления, которое существенным образом отражается на форме капель и которое выражает волевой элемент нашей психической жизни.
Настоящая брошюра представляет перевод упомянутой статьи.
Между современными психологами происходит характерный спор относительно взгляда на волю. Одни из них не допускают, чтобы волю можно было принять за особую точку зрения на сознательную жизнь, за особенную сторону или элемент ее, — в данном случае выражение не играет роли. Другие же, наоборот, утверждают, что воля имеет значение основной точки зрения на сознательную жизнь. Последняя от начала до конца представляет собой желание, так что ощущения, представления и чувства становятся понятными только в своем отношении к воле. Первая теория берет свое начало от Юма и в современной психологии имеет представителей в лице Мюнстерберга, Эренфельса, Эбингауса и Лапи. Что касается второй теории, то она была выставлена Фихте и Шопенгауером, а в новейшей психологии представлена Вундтом, Уильямом Джемсом, Фулье и Иодлем. Я присоединяюсь именно к этой последней теории и попытаюсь в настоящей статье дать обоснование своему взгляду.
Проблема держится в тесной связи с положением психологии, как науки эмпирической. Можно формулировать вопрос так: может ли быть желание предметом простого непосредственного наблюдения? И иначе, имеем ли мы право признать волю явлением независимым от сознательной жизни? Я лично отвечаю отрицательно на первый вопрос и тем не менее утвердительно на второй. Следовательно, я нахожусь в согласии с предпосылками первой теории, по отрицаю правильность ее заключения, потому что она упускает из виду некоторые основные факты.
Если мы ограничимся только тем, что дает простое, непосредственное самонаблюдение, то мы никогда не заметим ничего кроме ощущений, чувств и представлений. То, что мы называем волевыми явлениями, сопровождается некоторыми свойственными им ощущениями беспокойства, желания, усилия, которое повидимому мы при этом употребляем — энергии, которую, как нам кажется, мы при этом затрачиваем. Это — ощущения, более возбужденные, менее уравновешенные, чем получаемые зрением и слухом, но того же рода. На них можно смотреть, как на ощущения кинестезические, ощущения мускульного напряжения. Уже при самой мысли о действии, которое мы желаем совершить или сейчас совершим, у нас напрягаются различные мускулы, и является особенное соответственное ощущение. Особенно сильно такое ощущение в момент принятия известного решения. Рядом с ним мы находим представления о цели и средствах, идеале и нормах, препятствиях и последствиях, но эти представления развиваются совершенно так же, как и другие представления, и повидимому не могут требовать для себя особой главы в психологии. Мы наблюдаем сверх того свое чувство удовольствия и неудовольствия, надежды и страха, восторга и ужаса и проч., но все это относится к психологии чувства. Все ли исчерпывает этот анализ или в нем что-нибудь упускается из виду?
По моему мнению, он оставляет без внимания нечто очень существенное. Действительно, при помощи психологического анализа мы не находим никогда ничего, кроме ощущений, чувств и представлений, если только под „анализом“ подразумевать сосредоточивание внимания на определенных обособленных пунктах, которые в известной степени могут быть изолированы и рассмотрены отдельно. Но в этом случае мы делаем слишком рано абстракцию. Упускается из виду основной элемент, который, правда, не может быть предметом единичного наблюдения. Наши ощущения, чувства и представления никогда не представляются изолированными. В действительном опыте они являются как капли в струе; направление и скорость струи определяют взаимоотношение между каплями и благодаря этому более или менее окончательно также и свойства каждой капли. В действительности нам представляется не хаос изолированных элементов, но мы видим группы и совокупности, которые всегда более или менее ясно направлены к известной цели, определенному положению, будет ли последнее само продуктом сознания или нет. Во всяком состоянии сознания замечается такая ориентировка и расположение в известном направлении.
Направление на деле не постигается посредством единичного наблюдения, но необходимым условием для его постижения является соединение многих наблюдений. Не путем подсчитывания капель потока и перечисления их мы замечаем, что поток имеет определенное направление. Если психологический анализ должен вскрыть все факты, он не должен забывать о том, который является самым важным из всех психологических фактов. Если за деревьями Юм не видел леса, то причина заблуждения заключается в односторонности его ума — односторонности получившей особенно резкий характер у современных его последователей. Между тем при более близком рассмотрении мы замечаем, что развитие и форма дерева объясняются только положением дерева в лесу. Необходимо чтоб аналитический метод дополнялся генетическим, который не довольствуется тем, что может вскрыть размышление в тех изменениях, когда развитие является очень ускоренным и когда, следовательно, независимость отдельных элементов представляется наиболее обманчивой. Если под психическим элементом понимать все то, что наблюдение заставляет распознавать как вещь, которая не может быть выведена из другой вещи в сознании, то постоянное направление сознательной жизни является таким же существенным элементом, как всякое ощущение, чувство и представление в их изоляции. Существует постоянное взаимодействие между направлением струи и свойствами капель, но направление нельзя вывести из капель так же, как последние из направления. Направление — исторический элемент психической жизни. Оно именно определяет вполне то, что будет служить целью и средством, то, чего будут добиваться и чего — избегать, то, что будет нравиться и что нет. Наши ощущения, чувства и представления находятся в весьма различных расстояниях от центрального определения направления или, если угодно, от потребности и усилия первоначальных и непрерывных; но их взаимоотношение, их внутренняя природа, а часто даже и их существование определяются отношением к центральному направлению.
Вот то, чего не могут упускать из вида разумные психологи. Но если они признают справедливость сказанного, совершенно отрицая независимость воли, они непременно оказываются в противоречии с самими собой. Это и случилось с Эбингаусом. Он признает „особыми элементарными формами психической жизни“ только ощущения, чувства и представления. Такие явления, как желание и усилие, суть только „особые сочетания ощущений, чувств и представлений“; они не дают нам „ничего нового в сравнении с этими первоначальными формами“ („Grundzüge der Psychologie“, I, стр. 168). Однако хотя он и не признает волевые акты „основными явлениями психической жизни в том смысле, как ощущения и представления“, он все же допускает, что они являются „основными формами тех единств, в которых ощущения, представления и чувства первоначально появились в действительности“, и хотя „как понятия“ они не являются конечными и первоначальными, но они являются таковыми во времени и в развитии („zeitlich und genetisch“, там же, стр. 561, 565). Относительно этой теории можно заметить следующее:
1) Как можно сказать, что волевые акты не представляют
2) Какое различие между
3) Так как ощущения, чувства и представления первоначально являются
Согласно с теорией воли, которую я принял выше и которая признается самим Эбингаусом, хотя последний и является противником „волюнтаризма“, воля находится в тесной связи со всей природой сознательной жизни, если справедливо, что эта природа проявляется в синтетическом действии, в синтезе, который позволяет себя заметить во всякой перцепции, воспоминании, всяком акте мысли и всяком чувстве так же, как во всяком же желании.
Если воля служит наиболее ясным выражением синтеза и если, с другой стороны, синтез есть некоторая активность, некоторая функция, то с полным правом можно сказать, что сознание в своей сущности есть желание. Эта точка зрения лежит в основе моей психологии. Я старался показать, что перцепция, мысль и чувство не объясняются без этого элемента своеобразной постоянной активности, так что всякая психология в действительности является только психологией воли, даже если при изложении следовать обыкновенному делению на три части. В каждом пункте психологии познания или чувства мы приходим к основному действию и основной потребности, как последнему предположению. Понятие воли в особенности предполагает то, что это действие понимания происходит постоянно (с самого начала, совпадающего с началом сознательной жизни индивидуума) в определенном направлении, так что природа и размеры синтеза определяются одним элементом, вокруг которого имеет место концентрация. Понятие воли выражает скорее реальную сторону сознательной жизни, понятие же синтеза характеризует скорее ее формальную сторону.
Мы находим аналогию — и может быть более, чем аналогию — в том факте, что даже с точки зрения физики направление движения в природе так же первоначально, как предполагаемые нами атомы и силы. Ни в какой момент естественной эволюции мы не имеем права предполагать хаоса, который находился бы в абсолютном покое. Необходимо постоянно предполагать известные направления, в которых действуют силы и двигаются атомы, и эти направления не могут быть выводимы из одних атомов. Во всяком состоянии данном или предполагаемом атомы двигаются в определенных направлениях и с определенной скоростью: вот исторический момент в природе, все более и более признаваемый наукой, начиная с Канта и Лапласа. И самые качества, которые наука приписывает отдельному атому, мы извлекаем из той совокупности, в которой атом помещается, и того способа, которым он по предположению входит в эту совокупность.
Как бы мы ни представляли себе отношение между сознанием и организмом, для нас ясно, что именно посредством нервной системы сознание и воля могут действовать на материальный мир. Нервная жизнь имеет двоякое значение: 1) своим сосредоточивающим действием она оказывает сколь возможно совершенным способом содействие органическим функциям; 2) она имеет свойство накоплять энергию, которая позднее выльется при определенных условиях и в определенном направлении. Чисто органическим способом в росте и первых непроизвольных движениях уже обнаруживается своеобразность направления движения; внешние условия могут его изменить, но не пересоздать.
Я считаю естественным предположить тождество между тем, что для самонаблюдения является процессом сознания, и тем, что для наблюдения физического и физиологического является процессом материальным органическим. Следует очень остерегаться приписывать абсолютную действительность в самой природе тем разделениям, которые необходимо бывает сделать для ее уяснения, даже и тогда, когда мы, вполне усвоив эту необходимость делать некоторые определенные разделения для хорошего понимания природы, не в состоянии бываем признать ее случайной. И если бы то, что мы психологически называем волей, связать в принципе с энергией, действующей в организме, примитивность элемента воли была бы очевидна. Но я утверждаю, что если даже отвлечься от всякого умозрения по этому вопросу, эта примитивность будет очевидна уже с точки зрения чисто психологической.
К несчастью, психологическая терминология еще настолько разнообразна, что иногда психологические споры, повидимому, происходят только из-за слов. Таким образом можно было бы сказать, что я беру слово „воля“ в более широком смысле, чем другие психологи, и что все решение вопроса основывается на определении. Ясно, что чем менее характерных черт будет иметь то или другое понятие, тем более будет число тех явлений, к которым можно приложить это понятие. Объем и содержание находятся в обратном отношении. Понятие воли несомненно будет иметь очень большой объем, если мы для допущения желания будем требовать только того, существование чего можно обнаружить даже в самых простых сознательных явлениях. Я не спорю о словах. Но именно узкий — и крайне узкий — смысл слова „воля“ происходит от произвольных и мало естественных разделений в той области, где точное наблюдение всегда открывает глубочайшую непрерывность. Это я и попытаюсь теперь доказать; я начну с воли в самом узком смысле слова, чтобы перейти постепенно к элементарным формам.
