Читаем Помню тебя онлайн бесплатно

Нередко о первой книге молодого писателя говорят: это поиски себя, своего стиля, материала, жанра, идеи.

О первой книге Натальи Головиной это тоже можно сказать: да, поиски, желание испытать себя в разном. В картинах современного служебного и домашнего быта, например. Или, скажем, в анализе «загадочной» мужской души. Все так, все верно, но в поисках уже намечается постоянство, а оно-то в таких случаях бывает интереснее и дороже поисков.

Разумеется, можно повстречать — к книге Натальи Головиной это не относится — пугающее постоянство: какой-нибудь безвкусицы, упорствующей вздорной идеи, низких чувств. Но без постоянства, без верности своей вере, идеалу, нравственной идее, своему углу зрения на мир возможна ли творческая, художническая индивидуальность?

Художническая индивидуальность Натальи Головиной выяснилась еще не вполне: заметны влияния, неустойчив стиль, как свой, отдельный способ называния вещей. Но свое, свой подход и угол зрения уже чувствуются и дают книге необходимое единство.

Острое, чуткое ощущение психологических состояний, их смен, их «предыстории» и возможностей позволили автору найти свой оттенок в изображении современного городского человека, его частной жизни.

Разные живут в этих рассказах и повестях люди, благополучные и страдающие, преуспевающие и не находящие себе места, словно заблудившиеся, но все они принадлежат больше к середине, чем к каким-либо крайностям. И занимает автора более всего не определение их достоинств и недостатков, а то состояние, в котором эти люди оказываются или пребывают. Это такая пора их жизни, когда они плохо понимают сами себя, а некоторые из них не знают, что делать с собою дальше. То, что с ними происходит, можно было бы назвать состоянием нравственной неопределенности. В этом состоянии есть нечто притягивающее автора, привлекающее, таящее в себе то ли загадку, серьезную задачу, то ли будничную тривиальность, притязающую быть житейской нормой. То есть тем, к чему вроде бы нужно привыкать, не удивляться, но привыкнуть невозможно.

Сергей Емцов из рассказа «Яблони» думает, что в человеке, возможно, «смалу заложено сознание светлого, как нормы, как единственно должного». И потому «ранняя память» так «удерживает исключения…». И что лишь потом память взрослеет «до понимания условий и обстоятельств и устает до терпеливой забывчивости на главное и цепкости к мелочам».

Ничего страшного, сверхнормального не происходит, все почти хорошо, и Сергей Емцов, как, впрочем, и Аркадий Дмитриевич («Ты волна моя, волна»), и другие герои Головиной могли бы не сильно переживать, принимать все подряд, что преподносит им жизнь, но что-то мешает им, словно тяготит, сбивает с толку… Это оживает память о «сознании светлого». Или это называется совестью, ее пробуждением? И потому душа человека ищет очищения, хочет ясности, правды, чистоты?

Вроде бы так справедлива мысль, к которой приходит автор в рассказе «Давнее»: «Жизнь не любит всего непомерного, всего без изгиба, без послабления прямого…» Наталья Головина ценит эти изгибы живого, любит их наблюдать, чувствует их непредсказуемость, и потому так интересна ей обыденность маленького районного села или московской суетящейся конторы. Интересны люди, их характеры, разные житейские фокусы, превратности быта. То есть своевольные изгибы жизни. Таких «изгибов» очень много в повести об Инне Кузьминичне. Они в этой книге повсюду, и порою кажется даже, что изгибы эти не от самих людей, а оттого, что жизнь их так ведет, так с ними обращается. Ну а всякая настойчивая моралистика, нравственная последовательность — это все от прямизны, от непомерных требований и несбыточных желаний, от всего, что чересчур нежизненно, не терпит послабления. Именно так приучается воспринимать жизнь Инна Кузьминична; она живет себе и живет, словно волны несли ее и несут и некогда спрашивать себя, того ли хотела. Но постепенно в Инне Кузьминичне, как и в других героях Головиной, нарастает неудовлетворенность собой, какая-то душевная смута. Жизнь их утрачивает или вот-вот обретет — через утрату — целостный смысл, сознание своей подчиненности чему-то высокому, может быть, непомерному, но необходимому…

Ничего особенного, никаких драматических событий: один герой терзается, что редко навещал мать, не понимал ее, не берег; другой волнуется из-за каких-то попутчиц, с которыми был мелок и недобр; третий вдруг чувствует, что они с женой чужие люди; наконец, четвертая, Инна Кузьминична, спохватывается, что лучший вариант жизни пропущен, не понят… Мы оставляем всех этих людей в состоянии, близком к переменам и решениям. Автор словно ожидает от своих героев выбора и определенности; они подведены к такой точке внутреннего развития, что какое-то их обновление кажется неизбежным.

Живой, бесценный изгиб должен же где-нибудь соединяться с другим изгибом и замыкаться, образовывать некий контур, иначе царить бесформенности и неосмысленности и не в чем будет удерживаться светлому человеческому началу.

Можно надеяться, что все лучшее, талантливое, что есть в этой книге, будет развито и преумножено ее автором.

ИГОРЬ ДЕДКОВ

Здесь когда-то яблони стояли тоненькие, почти ровесники Емцову, с пупырчатыми красноватыми почками голой ранней весной и с тесными белыми цветами на прутиках-ветвях в мае.

А одну, много старше, узловатую и раскидистую, с мощным стволом дикую яблоню, что росла почти из фундамента дома, из-под бревенчатого прируба общих сеней, соседка Полина, из флигеля, поливала тайком мыльной водой после стирки, чтобы та не сковырнула когда-нибудь ветхую кладку фундамента, да и проку от этой кислятины никакого… Уследить за Полиной было невозможно, и не по силам было стареющей матери каждый раз ругаться с нею из-за дерева, и дикая яблоня постепенно засыхала на глазах у Емцова-школьника, а потом еще заметнее — от приезда к приезду Емцова-студента.

Вспоминалось об этом сейчас с досадой, как о деле, которое, по всей совести, не то чтобы очень нужное и важное, но было именно твое, а ты как-то упустил, не заметил, и никто, кажется, не заметил в то время, что оно — твое, и вот теперь оно, не сделанное, перегоревшее в своей неявной тогда нужности и важности, напоминает вдруг тебе, что ведь, наверное, не только же это не успел. И хуже того, не заметил, не понял.

Ему представилось сейчас, что, должно быть, эта засыхающая яблоня напоминала матери о невеселом. О чем ей лучше бы думать так: что вот все длиннее становится перечень ежедневных лекарств, без которых не обойтись, но найдется же наконец какое-то одно, радикальное, которое поправит дело, а может, лучше, наоборот, никакой химии — мед, травы и гулять побольше, а книг медицинских не читать и не думать лишнее, потому что все естественно и неизбежно и ко всем в какой-то час придет… — лучше бы только так ей об этом и думать, как она и говорила ему при встрече или писала всегда в письмах. Но за окном стояла эта коряво и плоско засыхающая яблоня, с каждым годом все меньше тугих почек, и неизвестно, сильнее ли напоминали ей о жизни другие, молодые деревья с тесными цветами на гибких ветвях.

Надо было ему вмешаться, спилить, что ли, дикую яблоню. Это был единственный выход, потому что и участковый Костромин, давно, еще в одну из первых ссор из-за яблони вызванный разобраться, встал на сторону соседки, сказав, что ствол дикарки и вправду вот-вот начнет поднимать фундамент, и подтвердил, что совместное домовладение обязывает Емцовых соблюдать… И Полина выливала теперь под корни пенистую воду с порошками «Дон» и «Астра», как бы даже и больше совестясь Емцовых, но не таясь, с сознанием своего подтвержденного права и долга.

Так это и тянулось и стало привычным. Неужели совсем другое, слепое зрение было у него тогда? А у соседки?.. Или это он сейчас ничего не понимает и придумывает всем пустые и ложные чувства… Берет из геологического отвала воспоминаний камешек полегче, поподъемнее?..

Она была незлая женщина, Полина. И даже верная и скорая в отклике на какую-то понятную ей боль. Внешне обычная для глаз хмурая тетка из очереди или из густого потока женщин у проходной камвольного комбината. Сергей знает, сколько раз без него она подтапливала захворавшей матери печь или («Щас слётаю!») бегала для нее в далекий магазин «жданчик» или в аптеку. Да и Костромин, их пожилой участковый, всегда чуть подволакивавший ноги при ходьбе, фронтовик, с застарелым ревматизмом, еще из карельских болот, и с ранением, таким странным: в сердечную мышцу навылет и без последствий, считавший, что главное в жизни то и есть, что всеми ощутимое здоровье физическое и всякая хозяйственная исправность (а у Емцовых вон и дровяник заваливается, и фундамент…), он, должно быть, не очень и расслышал и недопонял эту явную малость про Полину с ее ядовито-пенным ведром и насчет примера для подростка, для него, Сережи: ведь все было и так предельно ясно — про никчемность яблони, про кладку и крыльцо. И понять-то все должен был он, Сергей…

Помнила ли мать про яблоню?.. Он не знает этого. Она могла иногда едко и взвинченно все-превсе выкладывать, и могла таить, так никому и не сказать.

А он, вспоминает Емцов сейчас, он собирался тогда уезжать. Как всегда, его заметно тяготили месяц или два летних каникул дома. Или нет, в тот год он уезжал еще только сдавать вступительные экзамены в Москву, в авиационный. И их маленький текстильный городок заранее отодвинулся куда-то в дальнюю даль…

Подслеповатый телевизор «Рекорд» на пузатой тумбочке в углу, разговоры женщин за полосканьем у колонки про мужей певицы Кристалинской, бразильские попурри из динамика на свежеструганом столбе и стайки девчонок, все больше девчонок и женщин под вечер в тенистом городском парке. Мостовые на улицах Комлева, чуть подальше центральных: между булыжин пробивается рослая трава… И отсутствие нужных книг по математике в обеих местных библиотеках, имени Белинского и Гоголя.

Они обежали тогда с матерью магазины Комлева. Сергей мрачно раздражался: ведь очевидно же, что в Москве есть свои «галантереи» с носками и майками, и кустарный джемпер с рынка, правда, добротной шерсти (мать зачем-то при всех стала жечь спичкой обрывок нитки) — понятно же, что этот джемпер можно носить только в Комлеве!.. Так же он потом всегда уезжал после каникул.

Сергей сердился, что она отрывает его от книг и размышлений. И что предлагает не отрываться, а купить все самой. Да, как же!.. Можно ей это позволить… Когда и так, даже в его присутствии покупаются всегда не те, ненужные, навязанные ему вещи. Такие неуместные — отбрасывая даже толкотню у прилавков и лупоглазое магазинное зеркало, перед которым всегда невольно покрываешься потом, если даже отбросить все это, — такие неуместные заранее: и связки, и свертки, и доводы, и наставления по их поводу; такие неуместные, когда чего-то ждешь, и зовешь, и желаешь приоткрывшимся сердцем, и знаешь, что все это не здесь, почему-то не здесь, а там, куда он уедет, и, конечно же, совершенно несовместимо с пухлыми свертками в паучьей мохнатой бечевке крест-накрест и стыдным ознобом перед зеркалом!

Но, понятно, он не говорил этого вслух. А смотрел мрачно-упорно и рассеянно в сторону. Просил ее дать ему на тот же недорогой костюм и на ботинки, сколько она считает нужным, с собой. И вообще ему необходимы только книги, и не будет он носить вигоневых носков!.. И дальше все шло по привычным кривым законам склоки. Мать с некрасиво дерганной мимикой и побледневшими губами, к минутному робкому облегчению Емцова, переставала звать его при всех Сережиком, но тут же, к новому его пятнистому стыду, желчно бросала ему у прилавка, что Сергею нужны от нее деньги, одни только деньги, потому что в Москве он содержит от ее крох приятелей, и тогда уж, наверное, и женщин!.. Емцов убегал.

Часто потом он находил злополучный предмет ссоры в своем чемодане… Какие-нибудь тренировочные рейтузы, которые, мать считала, он должен был надевать в общежитии, чтобы не занашивать приличную расхожую одежду, и он обживал покупку-обузу, смирялся.

…Боже мой, до какого почти озлобления друг к другу они доходили порой!.. Сейчас Емцов с трудом может представить себе себя прежнего и свое тогдашнее раздражение чем-то: всем.

Сейчас… когда на месте их флигеля — новостройка аккуратного и четкого во всех очертаниях военного госпиталя, но молодые ребята-стройбатовцы умело и бережно сохранили у самых развороченных подъездных путей те, давно уже взрослые и сильные яблони с тесными цветами на раскидистых ветвях. Полина и еще другие соседи, Никоновы, уже с полгода как переехали в новый дом-пятиэтажку, в комлевские Черемушки за рекой.

Сергей был у Полины. Смутился почти до дрожи в пальцах и неумелого чирканья спичкой по коробку, чтобы прикурить сигарету, — тому, как она совсем по-родственному обрадовалась ему.

Тогда, в его детстве, они были, в сущности, едва знакомы. Емцов вспомнил, как Полина ядовито передавала матери, что Сергей не мастер здороваться с нею на улице. Емцов не сразу узнавал ее при встрече среди других озабоченных женщин.

Они сходили вместе на кладбище и припомнили, что и как обстояло на осенних похоронах два года назад.

Полина обронила, что полагались еще и «сороковины»… И «год». Сергей не сразу понял, о чем она. Ну да… Только ведь тогда он почти сразу же уехал стажироваться в технический коллеж во Франции, под Льежем. И читал уже в конце первого года аэродинамику тамошним деловито разболтанным, в сущности, милым студиозусам-хиппарям… Теперь она не поняла его слов и переспросила через полчаса, когда они вышли за ограду.

Уже на остановке Полина всплакнула, что вот он какой красивый и ладный, тридцатилетний, преподает… И чтобы он берег себя. Емцов неумело поправил платок на ее темном седоватом зачесе.

Он побродил по здешним Черемушкам. Потом проехал, разузнав дорогу, в совсем новый район, в чистенькие, банно-кафельные, в зеленых прутиках вдоль домов Каменки. В его детстве тут дыбились щебеночные карьеры, стояли строительные склады. И, обходи их за версту, осеняли ноги тонкой бетонной пылью. Теперь ряды пятиэтажек, новая, «самолетного» типа школа. Слегка подивился наивному великолепию огромных красно-желто-синих мозаичных зайцев и солнц на фасадах. Улыбнулся тому, как после многолетних нехваток люди обживаются всегда чуть по-детски и напоказ — так, кажется, до конца и не привыкая к радости обыденной уверенности, взамен радости негаданной удачи.