Читаем Помни, что ты моя онлайн бесплатно

Глава 1

Всё было так тихо и красиво, будто в сказке. Снег падал целый день, укутывая город в толстый, пушистый ковёр. Каждая ветка, каждый фонарь, каждый карниз был оторочен белым, сияющим в темнеющем зимнем вечере. Я шла по тротуару, не спеша, вдыхая морозную свежесть. В ушах — тишина, приглушенная снегом, только мягкий хруст под сапогами. Я смотрела на заснеженные ели, на жёлтые окна домов, на узоры, которые ветер рисовал на сугробах. В голове крутились приятные, лёгкие мысли, как снежинки.

И в этой самой тишине и красоте таилась её подлость — зимняя, молчаливая и беспощадная. Я сделала ещё один шаг, привычно перенеся вес на правую ногу.

И мир перевернулся.

Под безупречной, девственной белизной, под этим нежным слоем пуха, оказалась не земля, а гладкий, чёрный, как зеркало, лёд. Нога резко, без всякого предупреждения, ушла вперёд и вбок. Я даже не успела вскрикнуть — только почувствовала, как всё внутри холодеет от ужаса, пока тело ещё летит. Руки инстинктивно взметнулись вверх, варежка сорвалась с поручня воображаемой опоры. Я падала странно, нелепо, будто в замедленной съёмке, ощущая каждый неуклонный сантиметр приближения к земле.

Удар.

Тупой, оглушительный удар затылком обо что-то неумолимо твёрдое. Не о снег, нет. О спрятанный под ним асфальт или бордюр. В глазах сверкнули ослепительные белые искры на чёрном фоне, смешавшиеся с кружащимися снежинками. В ушах прозвенел высокий, пронзительный звон, заглушивший весь мир.

А потом — темнота. Не сразу. Сначала был странный серый туман, в котором плыли обрывки ощущений: холод на щеке, резкая боль в затылке, падающий на лицо снег. Потом туман сгустился, стал бархатным, чёрным и абсолютно беззвучным. Он не был страшным. Он был просто… ничем. Последним, что успела подумать моя уплывающая часть сознания, было что-то вроде удивлённой, детской обиды: «Как же так?»

И все. Тишина. Отсутствие. Темнота.

Сознание вернулось не с просветлением, а с тяжёлым, мучительным полусном. Первым пришло ощущение — тупая, разламывающая голову боль. Она пульсировала в висках и отдавалась тошнотворной волной где-то в основании черепа. Потом — тошнота, вязкая и настойчивая, подкатывающая к горлу.

Я застонала, не открывая глаз, пытаясь отодвинуть этот дискомфорт. Но он был везде. И тогда я попыталась их открыть.

Это была ошибка.

Потолок над головой — белый, с трещинкой в углу — вдруг накренился, сорвался с места и завертелся с бешеной скоростью. Комната пошла ходуном, белые стены поплыли, сплетаясь в жуткую карусель. Желудок сжался в спазме. Я резко зажмурилась, впиваясь пальцами в прохладную, шероховатую ткань простыни. Сердце колотилось где-то в горле, дико и испуганно.

Где я? Что случилось?

Память была похожа на чёрный лёд — гладкая, непроницаемая и очень скользкая. Я пыталась зацепиться хоть за что-то: последний образ, звук, чувство. Но в ответ в голове будто взорвалась сверхновая: ослепительная белая вспышка боли, которая мгновенно разлилась по всем извилинам, выжигая любые попытки думать. Я замерла, едва дыша, поняв одно: пытаться вспоминать сейчас — всё равно что биться головой о бетонную стену. Больше не надо. Только не это.

Я просто лежала, прислушиваясь к гулу в ушах и собственному неровному дыханию.

Сквозь щель между ресниц я заметила движение. В дверном проёме возникла фигура в белом халате — молоденькая медсестра с каким-то прибором в руках. Наша взгляды встретились. Она увидела, что я открыла глаза, и её собственные округлились от удивления, а может, от тревоги. Не сказав ни слова, она развернулась и почти бесшумно скрылась, словно её и не было.

Беспокойство, холодное и липкое, поползло по спине. Что не так? Почему она убежала?

Минут через пять, которые показались вечностью, в палату вошёл доктор. Невысокий, с усталым, но добрым лицом и внимательными глазами за очками.

— Здравствуйте, — голос у него был спокойный, бархатистый, как раз таким, каким и должен быть голос в больнице. — Ну вот и пришли в себя. Давайте я вас посмотрю.

Он светил мне в глаза фонариком (я снова зажмурилась от вспышки, но боль была терпимой), попросил проследить за движением его пальца, постучал молоточком по коленкам. Его движения были уверенными, профессиональными. Пока он осматривал, я смотрела на потолок, не двигая головой, боясь снова запустить эту адскую карусель.

Затем он отложил инструменты, взял историю болезни и стал что-то быстро записывать. Звук пера по бумаге был невероятно громким.

Я собрала все силы, чтобы спросить. Голос вышел хриплым, чужим:

— Что… что случилось?

Доктор поднял на меня взгляд, отложив ручку.

— Вы упали. Довольно сильно ударились головой, — сказал он без лишней драмы, констатируя факт. — У вас сотрясение мозга, поэтому все эти ощущения — головокружение, тошнота, слабость — совершенно нормальны в вашем состоянии. Не волнуйтесь. Самое главное сейчас — отдых и покой. Вашим родным уже сообщили, где вы находятся. Они уже едут сюда.

Родные. Эти слова отозвались тёплой, но далёкой волной где-то на окраине сознания. Значит, обо мне знают. Значит, я не одна.

Я кивнула, едва заметно, и почувствовала, как от этого лёгкого движения мир снова поплыл.

— Хорошо, — прошептала я. — Спасибо, доктор.

Он улыбнулся, кивнул и вышел, оставив меня наедине с белым потолком и гудящей тишиной.

Я закрыла глаза. И тогда накатила слабость — не сон, а что-то более глубокое и всепоглощающее. Она была похожа на тяжёлую, мокрую шерстяную ткань, которая медленно, сантиметр за сантиметром, накрывает тебя с головой. Сопротивляться было невозможно. Боль и тошнота отступили на второй план, уступив место полной, беспросветной истощённости. Я проваливалась обратно в темноту, но на этот раз не в пустоту, а в глухую, бездонную воду, уносящую меня от боли, от вопросов, от этого белого, кружащегося мира.

Глава 2

Когда я снова открыла глаза, в палате царил синеватый полумрак зимнего вечера. За окном уже не было белого сияния — лишь густая, бархатная синева и редкие жёлтые точки уличных фонарей. Голова болела теперь по-другому — не остро, а тупо и тяжело, будто чугунный шар. Тошнота отступила, сменившись пустой, звенящей слабостью во всем теле. Я просто лежала, слушая, как за стеной громко тикают часы, и пыталась собрать мысли в кучу. Они разбегались, как ртуть. Кто я? Как я здесь оказалась? Воспоминания упирались в ту же белую, болезненную стену. Было только ощущение падения, вспышка… и темнота.

Дверь приоткрылась без стука, в щель просунулось голова той же молоденькой медсестры.

— А, вы не спите, — констатировала она, и в её голосе слышалось облегчение. — К вам пришли. — Она сделала шаг в сторону, обращаясь к кому-то в коридоре. — Можете проходить, только, пожалуйста, недолго. Ей нужен покой.

Дверь открылась шире, и в палату вошёл ОН.

Воздух, казалось, сгустился и стал тяжелее. Это не был просто человек. Это было событие. Властное, бесшумное, заполняющее собой все пространство.

Он был высок, широк в плечах, но без намёка на грузность. Его фигура в отлично сидящем темно-сером пальто поверх черного костюма дышала сдержанной, дорогой силой. Пальто было расстёгнуто, и я мельком увидела идеальную линию пиджака, тончайшую ткань белой рубашки. Лицо… Лицо было не просто красивым. Оно было высеченным из гранита — с резкими, чёткими скулами, сильным подбородком с едва заметной ямочкой, прямым, холодным носом. Волосы — тёмные, почти черные, коротко и безупречно стриженные, с лёгкой проседью на висках, которая не старила, а лишь добавляла веса. Но главное были глаза. Холодные, светло-серые, как зимнее небо перед бураном. Они оценивающе скользнули по мне, по капельнице, по больничным стенам, и в их глубине мелькнуло что-то — раздражение? Нетерпение? — что мгновенно заставило меня внутренне съёжиться.

Он не подошёл к кровати, не сел. Он остановился в двух шагах, словно обозначая дистанцию, и медленно снял перчатки из тончайшей кожи, один палец за другим. Движения были отточенными, почти хищными.

— Опять твои выходки, дорогая, — произнёс он. Голос был низким, бархатным, но в нем не было ни капли тепла. В нем была усталая, почти скучная констатация факта, как если бы он говорил о сломанной машине или о дожде, испортившем планы.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело и перепуталось. Я уставилась на него, не в силах понять.

— Какие… выходки? Вы о чём?

Он прищурил свои ледяные глаза ещё сильнее, изучая моё лицо. Его взгляд скользнул по моим перепуганным глазам, по бледным губам, задержался на повязке на затылке, которую я ещё не видела, но чувствовала.

— Ясно, — протянул он наконец, и в этом слове прозвучало разочарование. — Не могу понять, чего ты хочешь добиться сейчас. Эта… наигранная растерянность. Довольно убедительно, признаю.

В его тоне было столько снисходительного презрения, что во мне, сквозь слабость и страх, начало медленно закипать возмущение.

— Я вас тоже не понимаю, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, но чётко. — Что вам от меня надо? Вы вообще кто?

Он замер. Казалось, сама тишина в палате натянулась, как струна. Он ещё пристальнее, до боли, посмотрел на меня, будто пытаясь разглядеть в глубине моих зрачков ложь или игру. Потом медленно, с театральной скорбью, покачал головой. Проседь на висках блеснула в свете ночника.

— Всё не угомонишься никак, — его губы тронула едва заметная, безжизненная улыбка. — Только это ничего не значит. Запомни. Всё останется так, как было.

Мозг отказывался обрабатывать эту бессмыслицу. Каждая его фраза была ключом от двери, которой не существовало в моей памяти. Я чувствовала себя загнанным в угол зверьком, который не понимает правил игры.

— Вы о чём⁈ — мои пальцы впились в простыню. — И вы так и не ответили на мой вопрос! Кто вы?

Он вздохнул, глубоко, как уставший человек, которому приходится объяснять очевидное непонятливому ребёнку. Он положил перчатки на тумбочку, рядом с пустым графином для воды, и этот простой жест почему-то показался мне ужасающе интимным и чужеродным одновременно. Потом он выпрямился во весь свой полный рост, и его тень накрыла меня с головой.

— Я твой муж, — произнёс он отчётливо, без эмоций, словно читал диагноз с медицинской карты.

Мир не закружился. Он просто рухнул. Обрушился в какую-то чёрную, беззвучную пустоту. Сердце сделало один судорожный, болезненный толчок и замерло. Воздух перестал поступать в лёгкие.

Какой муж?

Мысль пронеслась криком в оглушённой тишине моего сознания. Я уставилась на это прекрасное, жестокое лицо, на эти холодные глаза, которые смотрели на меня с привычным, утомлённым ожиданием. И не нашла в себе ни одной искры узнавания. Ни тепла, ни страха, ни любви, ни ненависти. Абсолютный ноль. Пустота. Передо мной стоял не просто незнакомец. Передо мной стоял незнакомец, который утверждал, что знает меня так, как никто другой.

— Какой муж? — вырвалось у меня шёпотом, полным чистого, неконтролируемого ужаса. — У меня нет мужа!

Я отшатнулась назад, на подушку, инстинктивно пытаясь увеличить расстояние между нами. Простыня скрипела подо мной, звук был дико громким. Я искала в его взгляде шутку, насмешку, что-то… Но там была только сталь. Сталь и уверенность человека, который не привык, чтобы его слова ставили под сомнение.

Он смотрел на мой испуг, на моё отчаяние, и в его глазах что-то менялось. Не смягчалось, нет. Скорее, кристаллизовалось. Первое недоумение сменилось холодным, аналитическим интересом. Он склонил голову набок, будто рассматривая редкий, неожиданный экспонат.

Глава 3

Он смотрел на мой испуг, на моё отчаяние, и в его глазах что-то менялось. Не смягчалось, нет. Скорее, кристаллизовалось. Первое недоумение сменилось холодным, аналитическим интересом. Он склонил голову набок, будто рассматривая редкий, неожиданный экспонат.

— Интересно, — произнес он задумчиво, и в его голосе впервые появилась какая-то другая нота — не усталость, а любопытство охотника, наткнувшегося на новый след. — Амнезия? Или новый, более изощренный уровень игры? После всего, что было… — Он не договорил, махнул рукой, отбрасывая эту мысль. — Врач говорил о сотрясении. Возможно, и правда отшибло память. Как удобно.

Последние слова он произнес с ледяной язвительностью, от которой по коже побежали мурашки. «Как удобно». Эти два слова прозвучали страшнее любой открытой угрозы. В них была невысказанная история, целая жизнь, о которой я ничего не знала, и которую он считал моим хитромудрым притворством.

— Я вас не знаю, — сказала я, и голос мой наконец обрёл какую-то силу, силу чистого отчаяния. — Я не помню вас. Не помню ничего. Ни падения, ни… ни вас. Я не знаю, кто вы, и не знаю, кто я! Понимаете? Я НЕ ЗНАЮ!

Я почти кричала, но крик вышел сдавленным, хриплым. Слёзы, горячие и бессильные, подступили к глазам, застилая его высокомерную фигуру мутной пеленой. Я не хотела плакать перед ним. Ни за что на свете. Но тело жило своей жизнью, травмированное, перепуганное, истощенное.

Он наблюдал за моей истерикой со спокойствием скульптора. Не сделал ни шага вперёд, чтобы утешить. Не попытался коснуться. Он просто ждал, пока волна спадет. Когда мои рыдания перешли в прерывистые всхлипы, он наконец заговорил снова, всё тем же ровным, невыносимо спокойным тоном.

— Меня зовут Артём Викторович. Для тебя — просто Артём. Мы женаты три года. — Он говорил, как диктует секретарше сухие факты для справки. — Ты упала на улице, ударилась головой. Тебя привезли сюда. Мне позвонили из больницы как твоему экстренному контакту. Вот и вся информация, которой ты, по-твоему, не располагаешь.

Каждое слово било по мне, как молоток. «Артём». Ничего. «Три года». Пустота. «Экстренный контакт». Чужая, страшная реальность.

— Я… не верю, — прошептала я.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно.

— Это ничего не меняет. Документы в порядке. Больничная карта, паспорт… всё рядом, в твоей сумочке. Можешь проверить, когда оклемаешься. — Он взглянул на свои дорогие часы, едва заметный жест нетерпения. — Мне пора. Дела. Завтра приеду снова. Надеюсь, к тому времени ты примешь более адекватный вид и перестанешь разыгрывать эту мелодраму.

Он повернулся, чтобы уйти, взял перчатки. Его спина, прямая и непроницаемая, была хуже любого грубого слова. Это была стена. Стена, отгораживающая меня от мира, в котором, оказывается, у меня есть муж. Красивый, властный, холодный и абсолютно чужой.

— Подождите! — крикнула я ему вслед, собрав последние силы.

Он обернулся у двери, бровь вопросительно поползла вверх.

— Да?

— А я… — голос дрогнул. — А как меня зовут?

На его лице впервые появилось что-то похожее на искреннее изумление. Он замер на секунду, изучая меня, будто пытаясь уловить малейшую фальшь в этом вопросе. Потом губы его снова сложились в ту же безжизненную улыбку.

— Тебя, дорогая, — сказал он с ледяной отчетливостью, — зовут Алина. Алина Артёмовна. Моя жена.

И он вышел, бесшумно закрыв за собой дверь.

Я осталась одна. С этим именем, которое висело в тишине чужим, тяжелым колоколом. Алина. Я повторяла его про себя, шептала, пыталась ощутить отзвук, узнавание. Ничего. Только холод. Холод от его взгляда, холод от белых стен, холод, идущий изнутри, из той чёрной дыры, где должны были быть мои воспоминания.