Читаем Полынья онлайн бесплатно

Секретарь директора Анна Кирилловна, высокая, худая женщина лет сорока пяти, седая, но с моложавым, без морщин лицом, прозванная на заводе донной Анной — среди инструментальщиков, способных на разные придумки, шутников хоть отбавляй — сидела за небольшим коммутатором и подряд включала абонентов одного за другим. Говорила в телефонную трубку одинаковые слова:

— В одиннадцать вече, пожалуйста.

Вече… Этим старинным русским словом кто-то назвал на заводе планерку, так и прижилось оно, обозначая уже не шумное новгородское и псковское многолюдье на площади, а деловое совещание в кабинете Романа Григорьевича Сюткина, директора Новоградского инструментального завода.

— В одиннадцать вече, пожалуйста…

Слова, повторяемые раз за разом, все же не звучали одинаково, они были окрашены богатыми интонациями, которые и выдавали разное отношение донны Анны к абонентам. Это было ее собственное отношение, а вовсе не то, которое вроде должно было бы совпадать с тем, как думает и как говорит с заводским народом Роман Григорьевич. За глаза на заводе директора звали не по фамилии, не по отчеству, а просто Романом. Этим подчеркивался тот демократизм, который и существовал на заводе в отношениях между командирами производства и рабочими, между директором и всеми остальными.

— В одиннадцать вече, Роман Григорьевич просил… — Позвонила Анна Кирилловна секретарю партбюро Сойкину, которого вовсе не в обиду, а с уважением, от чистого сердца звали «наш деятель», подчеркивая этим действительное умение Сойкина работать с людьми.

— В одиннадцать вече, — проговорила Анна Кирилловна очередному абоненту, это был начальник ОТК, грузный и малоподвижный, упрямый Пивоваров, — Роман Григорьевич просил прийти вместе с Варей Канунниковой.

— В одиннадцать вече, — позвонила она начальнику цеха индикаторов Хрулеву и добавила, чтобы он был вместе с заместителем Неустроевым.

Начальнику снабжения просто объявила: «В одиннадцать вече»… Снабжение на заводе всегда было слабым местом, и все привыкли Порошина ругать, что невольно передалось и Анне Кирилловне, хотя она и сопротивлялась этому. Кто-то из заводских злословов сочинил на Порошина такую эпиграмму:

Прежде чем вызвать очередного абонента, Анна Кирилловна откинулась на спинку вертящегося стула, поправила волосы и взглянула в блестящую панель коммутатора, где расплывчато качнулось отражение ее лица.

— В одиннадцать вече, Егор Иванович. Хорошо, если с вами будет Летов. Да, просил Роман…

Егор Иванович вовсе не был большим начальником, с которым по долгу службы Анна Кирилловна была бы столь уважительна. Он был мужем Вари Канунниковой, начальником технической лаборатории, известный, как говорят, далеко за пределами завода изобретатель. Но и не это заставляло Анну Кирилловну по-особому относиться к Канунникову. Ей нравился Егор Иванович. Он чем-то неуловимым выделялся среди инженерных работников завода. С давних пор она с настойчивостью исполнительного человека пыталась четко провести границу между ним и другими, но у нее ничего не получалось: он был вежлив с ней, как и все. Как и все, аккуратен в одежде, в жестах, словах — строгое и точное производство приучает людей к этому, и все же в нем было что-то такое, что нравилось ей особо, и ей хотелось тоже иметь свою особинку, какую имел и Егор Иванович. Однажды она поняла, что особинка Егора Ивановича — это его независимость, которая пришла к нему не потому, что он считает себя выше всех и никому не подчиняется, а потому, что самостоятельно мыслит. А ей-то, донне Анне, откуда взять эту независимость, если она вечно исполняет приказы, плод чужих мыслей? Но стремление иметь хотя бы чуточку независимости заставляло ее анализировать каждый поступок Егора Канунникова, стремиться в чем-то походить на него.

Перед одиннадцатью стали приходить работники отделов, те, кому надо было переброситься наедине то ли с Романом, то ли с главным инженером Мелентьевым, а то просто заранее узнать у донны Анны, о чем пойдет разговор и почему планерка собирается в неурочный субботний день, и вроде давненько такого не было. Потом пойдут цеховики, привыкшие являться, что называется, впритирочку, после закрытия дверей в директорский кабинет. Цеховиков она, куда денешься, пожурит, но пропустит.

А Егор Иванович приходил ровно во столько, чтобы, успеть поздороваться с ней, сказать что-нибудь вроде: «Ну, у вас новая прическа, донна Анна, она вам идет» и войти в кабинет, когда Роман поднимал взгляд от сводок и оглядывал работников, все еще не настроившихся на строгий деловой лад.

Пришли Пивоваров и Варя. Пивоваров сразу в директорский кабинет, Канунникова подсела к столу Анны Кирилловны, которая тотчас отметила, что та взволнована. Она не раз отмечала подобное волнение у Вари, когда ее вызывал директор, и всегда она присаживалась вот так, к столу, чтобы успокоиться. Уж не видела ли она тех незримо особых отношений, какие установились между Егором Ивановичем и ею, Анной Кирилловной? Да и что тут можно увидеть? Нет, конечно, нет…

Какие они разные характерами, эти Канунниковы. Егор Иванович открыт, общителен, дружелюбен. Наверно, такими бывают все, кто чувствует себя независимым. А Варя казалась Анне Кирилловне нелюдимкой, замкнутой, скрытной. Правда, она отличный мастер ОТК, член завкома и недурна собой: вон какие разлетные у нее брови, как она суховато стройна, какая у нее гордая походка и твердая поступь.

А вот и он, Егор Иванович… В темно-сером костюме — цеховики являлись на вече в своих рабочих курточках и, конечно, проигрывали перед ним — среднего роста, с густыми в курчавинку темно-русыми волосами, нельзя сказать, чтобы красивым лицом — черты его были по-настоящему мужские, крупные, — но с красивыми карими глазами, пожалуй, точнее — светло-карими, с разбросанными по светло-карему коричнево-кофейными просяными зернышками — на этот раз он ничего не сказал донне Анне, лишь взглянул через голову жены, поздоровался кивком и спросил Варю:

— Сюда? — Снова кивнул, но на этот раз в сторону директорской двери.

— На вече… — Варя, наконец-то, справилась с волнением (Анна Кирилловна это заметила сразу же), поднялась и впереди мужа прошла в директорский кабинет, за ними, осторожно ступая, — как бы не наделать шума (он всегда так ходил), — прошел Иван Летов, рослый светловолосый рабочий технической лаборатории. На вече его приглашали обычно тогда, когда Егору Ивановичу предстояла долгая отлучка с завода и Летов оставался за него. Это уж Анна Кирилловна изучила за годы работы с Романом. Куда же Егора Ивановича собираются угнать на сей раз?

Анна Кирилловна поплотнее прикрыла директорскую дверь, но тут прибежал запыхавшийся, вечно не поспевающий Неустроев, темнолицый, с узким шнурочком усов под вздернутым воробьиным носиком. Когда Неустроев улыбался или нервничал, шнурочек усов подергивался, коробясь.

— Вечно неустроенный Неустроев, — скаламбурила Анна Кирилловна и втолкнула его в кабинет.

— Донна Анна… — успел только сказать тот.

Вече как вече, сколько их в году!

Егор Иванович, устроившись между Варей и Пивоваровым, вполуха слушал то, что говорил Роман. Говоря, директор пробегал взглядом по лицам сидящих, задерживаясь то на лице Егора Ивановича, то Вари, как бы вспоминая что-то. Егор не обращал на это внимания и значения никакого не придавал, а Варя хмурилась и не глядела на директора.

О технической лаборатории на вече почти никогда не говорили, и Егор, считая этот час потерянным, сидел как бы отсутствующий. Его не задевало то, что говорил Роман о Порошине, который проворонил время и не отоварил наряды на металл, из-за чего простояли цехи, хотя не волноваться по этому поводу было вроде бы неприлично. Не задел его и разнос, который устроил Роман Хрулеву, — из-за поломок у него в цехе простояли станки и недельный план по индикаторам оказался сорванным. И к этому вроде бы тоже стыдно остаться равнодушным… Егор сидел и думал о своем. В последние дни он и Иван Летов вдруг поняли, что попали в необъяснимый тупик. Прибор, который они вместе создавали, который родили в мыслях и выносили в сердце, не отвечал их задумке. О том, что он был позарез нужен их заводу, да и всем другим инструментальщикам, даже говорить было неловко. Такой тончайший измерительный инструмент, как индикатор, проверялся примитивным способом, и понятно, какова могла быть точность. Она зависела от умения, навыка и даже от состояния нервной системы контролера, а то и просто от его настроения. В результате отличные инструменты могли попасть в брак, а негодные отправиться в жизнь. Вот и задумали они прибор автоматического контроля индикаторов — ПАКИ, — который был бы непогрешим, точен и постоянен. Но получилось, что сам их прибор грешен, где уж ему быть проверяльщиком индикатора? Кинетическая схема, которую они приняли с Иваном, никуда не годилась, а новое не лезло в голову, хоть убейся.

— Ты что это хмуришься и вздыхаешь? — шепотом спросил Пивоваров. — Грехов много?

— Как у монаха, который вернулся из отпуска, — усмехнулся Егор, освобождаясь от мыслей.

— А что у монахов ныне бывают отпуска? — удивился Пивоваров.

— А как же!

— И сколько же? Две недели или двадцать четыре дня?

— Постригись в монахи — узнаешь…

И тут Егора привлекла громкая речь директора. Да, перспективы у завода вырисовывались неважные. И опять снабжение: нет такой нужной стали, как серебрянка, ее раньше получали из Запорожья, а теперь все наряды выданы на Чернореченский завод своего же, Новоградского, совнархоза. Но в Чернореченске сроду такую сталь не плавили, да и не собираются, вот и попробуй выкрутись. Другие легированные стали заменялись углеродистыми, конечно, не без ущерба для качества, а эту заменить было нельзя. Не останавливать же из-за нее завод?

Роман и на этот раз не оставил в покое Порошина, хотя отлично знал, что он тут ни при чем. Если после создания совнархозов произошла такая перетасовка в народном хозяйстве, что тут может сделать Порошин? Но как же быть, если у тебя план? Если ты его не осилишь, три шкуры с тебя сдерут. Роман взглянул на Канунникова: вот кто мог бы заменить Порошина! Сколько раз Егор спасал завод в подобных критических случаях. Напористый мужик и везучий…

— Все! — Роман Григорьевич поднял руку, как знак того, что разговор окончен.

Галдя и переругиваясь, люди расходились с вече. Директор перехватил намерение Канунникова поскорее уйти из кабинета вместе с женой, остановил его:

— Погоди, Егор Иванович, нужен ты мне.

Егор оглянулся. Заметив в его глазах нетерпение, Роман то ли осадил его, то ли попытался успокоить:

— Серьезный разговор к тебе. Не торопись.

Егор заметил, как он взглядом проводил Варю, потом обернулся к нему.

— Присядь, долго говорить будем. Предугадываю.

Егор прошел к столу, сел на стул сбоку, где обычно сидел главный инженер Мелентьев. В низких креслах, что стояли спереди, всегда было неловко, и Егор не любил в них устраиваться.

— О чем же разговор, Роман? — Егор выжидательно глядел, на директора, но тот не поднимал от стола глаз. Припухшие желтые веки подрагивали, лобастая с большой лысиной голова клонилась к столу.

Они были друзьями, директор Сюткин и инженер Канунников. Вместе кончали вечерний политехнический институт, вместе работали в цехе индикаторов — Роман начальником, Егор его заместителем. Дружили домами, что называется, но здесь, в этом кабинете, они при людях были на «вы». И только оставшись вот так, с глазу на глаз, они могли говорить друг другу товарищеское «ты», поспорить запросто.

Много лет шли они вместе, но не стали похожими друг на друга. Роман учился и работал, чтобы стать директором. Егор — чтобы стать настоящим инженером. Каждый вроде бы добился своей цели: один — вот он, уверенно чувствующий себя за директорским столом, другой — хороший инженер, в чем никто на заводе не сомневался, не видящий пропасти между собой и директором.

— Егор, я хочу сразу в открытую, — начал директор, все еще не поднимая глаз от стола, от бумаг, которые он уже знал, наизусть и теперь лишь использовал их как зацепку, чтобы не глядеть на Егора.

— Жду…

— Знаю, у тебя куча дел… Знаю, но то, что я должен предложить, тебе, это единственный выход…

— Не темни, Роман. В открытую, так в открытую.

— Да язык не поворачивается…

— Поверни! Я уже догадываюсь: серебрянка?

Роман с нескрываемым облегчением поднял голову.

— Не даром мы друзья, с полуслова друг друга понимаем.

— Но на этот раз не поняли. Я просто угадал твои намерения. Понять я тебя не могу и не хочу.

— Егор…

— Слушай, Роман, не люблю я драматизации или игры в нее.

Директор насупился, лицо его и большая лысина налились кровью, но он умел держать себя в руках и не проявил ничем своей власти или их дружеских отношений. Только обронил как бы про себя:

— Окопался в своей лаборатории, ничего больше знать не хочешь…

— Роман, ты же меня назначил! Как не стыдно в чем-то, укорять меня? Ты же утвердил наш план. А что мы из него освоили? Алмазный инструмент на обработке мер длины… Может, мы уже внедрили его? А разработка головных изделий на уровне мировых стандартов?.. Может, ты уже принял их у нас? Ну, и ПАКИ… Разве не ты утвердил нам разработку этого, прибора?

— Все верно, Егор. Я все утвердил, придет время — спрошу, не обижайся. Но пойми, кроме твоей лаборатории у нас есть еще завод, а у него план, и план этот летит в тартарары. Можешь ты это понять?

— Я и так езжу весь последний год, разве не ты меня посылаешь? Месяц жил в Кубанске, отлаживал наши автоматы на новом инструментальном заводе. Забыл? В Ленинграде сколько проторчал, когда испытывали нашу специальную фрезу? Может, не ты посылал меня? Ну, это еще туда-сюда. Это вроде мое дело. Но ты меня в Златоуст посылал? В Чернореченск? Зачем посылал? Чтобы я, как самый вульгарный толкач, привез тебе сталь?

— Почему — мне? Я ее пока что не ем… Ты привез сталь для завода, обеспечил всех работой, и план мы тогда-сделали…

— Слушай, Роман, нельзя быть таким бессовестным, хотя мы и друзья… Твою мораль я знаю: «Во имя завода все возможно», но я не разделяю ее.

Роман как-то обмяк за столом, осел в своем кресле. Проговорил устало:

— Ладно, иди. Только насчет совести подумай. Кто из нас бессовестный.

— Спасибо за совет!