Читаем Полынь (СИ) онлайн бесплатно

1.Счастье старого Гёзы..

- Папочка, мы с Остроухим, если позволите, пойдём за водой. - Ласковая рука поправила на нём сбившийся ворот старенькой рубахи.

Он перехватил эту руку, маленькую и крепкую, погладил шероховатую кожу.

- Ступай, птенчик мой, ступай, сладкий мой, - малоподвижное лицо слепца, выдубленное годами и суховеями пустынь, помолодело от нежности.

Незрячие глаза обернулись в сторону лёгких шагов: едва слышные босые ноги и перебор копытец Остроухого.

Он подставил лицо миру, впитывая в себя запахи и звуки. Далеко в небе пел жаворонок. Шелестел над головой турангил – тополь пустыни, выкопанный в тугаях* и посаженный у дома сыном. Специально для него, чтобы он мог сидеть в его тени и совершать троекратную молитву. Смолоду людям некогда воздавать должное богам. В старости, оказавшись не у дел, возвращают долги. Как-то мимо их домика проходил большой караван, в котором ехали на верблюдах с колокольчиками священники, так они сказали, что, мол, он не так молится. Не те слова говорит, торопится, поклоны не так бьёт. Он выслушал мудрых людей почтительно, поклонился им за науку. Ничего не изменил в ритуале. Богам ведь важно, - поразмыслил, - чтобы помнили его и его молитвы, чтобы Боги не оставили своей милостью его сына. И деревце, шурша жестковатой листвой, согласилось с ним.

Слепец поднял лицо, испятнанное тенью туранги. Драчливые воробьи что-то делили в ветвях. Чирикали, скандалили, щёлкали крыльями. А мудрые жрецы тогда сказали, что не будет дерево расти в пустыне. Тополь-туранга водолюбивое дерево. Сын сказал – вырастет. Три года поливал. Столько воды перетаскал от колодца. Дерево прижилось. Лишь когда наступала горячая сушь, роняло немного листьев с нижних веток, экономя влагу для корней. Золотые руки у его золотого мальчика с золотым сердцем.

Нынешняя весна богатая, зимой снега было много, земля вдосталь напилась. Пустыня сияет красками, сладко пахнет земля, выпуская цветы на волю. Справа от кошмы зацвёл жёлтый тюльпан, а у колодца красно от маков.

Сын рассказал, какие они. Тронул чуткими пальцами лютню, пролилась песенка про тюльпан. Старик чуть слышно подпевал. Совсем не стало голоса у знатного некогда трубадура. А ведь когда-то соловьём заливался, придворные заслушивались.

А теперь соловьём заливается его сын, жаворонком летит его голос над пёстрым пустынным ковром, неутомимым песнопевцем. Счастья тебе, звонкоголосый!

Вдруг поблазнился в воздухе запах крови и железа. Вскинул кудлатую голову. Вслушался.

Угадал лёгкие шаги на дороге, сложил ладони рупором:

- Не за-дер-жи-вай-ся! Сыночка!

- Да, отец! – Прилетело звонкое.

Слепец выложился в крике. Прижался тощей спиной к стволу туранги, вздохнул. Когда есть, что терять, страшно…

***

В последний раз он видел сына своими глазами, когда тому было восемь лет. Тяжёлая плеть ожгла тогда лицо певуна. Большое войско шло тогда по степи. Когда чужаки ушли, опустилась навечная тень на красивую седую голову некогда знаменитого певца. Их с сыном ждала голодная смерть – ни зёрнышка, ни кошмы, ни соломинки не осталось от сгоревшего дома.

Двадцать лет пел он во дворце, но за злой и умный свой язык стал немил правителю. Ещё двадцать лет скитался он по постоялым дворам и богатым свадьбам. А потом увидал старшую сестру невесты на одной из таких свадеб. Ну, и что, что невесте не шестнадцать, а у жениха за спиной лишь лютня да тощий заплечный мешок. Голос у него золотой, руки ласковые да сердце большое.

Ах, какие они были счастливые, Гёза и Ани. Голос певуна тогда звенел на свадьбах, как не звенел в молодости в богатых покоях шада*. Слава опережала его ослика, трусившего по дорогам Междуречья. Тух-тух-тух – тонули тонкие копытца в пыли. Цок-цок-цок – стучали по плитам богатых дворов. Он скитался по всей степи. По всем дальним и ближним городам и селениям. Да много ли зарабатывает певун? Возвращался, истосковавшись.

- Дай мне руку, мой цветок, Ани.

И она подавала свою маленькую ладошку с крепкими пальцами. С обветренной кожей. Она была по-девичьи стройна. Длиннонога, скуласта. Ей тогда уже было сорок. А ему пятьдесят. Красавица. Красавец.

Она умерла через год с небольшим. Родами.

Гёза окаменел. Боги дали всего лишь год с небольшим счастья.

Не гневи богов, милый.

Благодари Богов, любимый.

Мы были вместе, несмотря ни на что.

Боги забрали меня у тебя. Но они оставили тебе сына.

Пусть у него будет такая любовь, как у нас.

Не гневи Богов, отец нашего сына.

Помни меня, Гёза. Любимый.

Он попрал заветы предков. Негоже мужчине убиваться по женщине. Женщину негоже хоронить среди достойных мужей. Он сам выкопал могилу, сам опустил гроб. Сам угостил немногих пришедших. Он плакал, будто наступил конец света.

Ах, эти чувствительные поэты и певцы! Жалкими выглядят они в глазах приличного общества.

Он выстлал большую корзину бархатом, от жаркого солнца завесил её кисеей, уложил в неё сына. Приторочил корзину к своему белоснежному ослику. Как ты себя чувствуешь, душа моя?

Ах, ты, сладкоголосый…

На тучных пиршествах и свадьбах он ставил корзину с сыном рядом. И лет с трёх сын стал подпевать ему. А с пяти лет они уже пели дуэтом.

И поднимались богатые рога и чаши:

- Будь здоров, сладкоголосое счастье!

И по степи поползла слава о маленьком певуне. Теперь уже не было нужды упрашивать толстых домоправителей и купчин принять их, теперь уже любители пения сами приезжали, чтобы пригласить певунов на праздник.

И однажды к их домику прискакал тонконогий ахалтеке*. Соскочил с него богатый бездельник. Щедро заплатил за право послушать золотые голоса. Восхитился.

И сказал:

- Разве это место для райской птицы? Ей нужна золотая клетка и шёлковое оперение.

Ещё он сказал, что с радостью возьмёт соловья в свой дом.

Ему отказали.

И через несколько дней семилетнего мальчика, исходящего плачем, дюжие нукеры* оторвали от отца и перекинули через отделанное богатой серебряной насечкой седло.

Гёза чуть с ума не сошёл, его едва не убил вставший на дыбки конь. Его отшвырнули с дороги. Соседки потом ещё неделю выхаживали замолчавшего певуна:

- На всё воля Богов, сосед. Поплачь, легче будет.

Он проболел всю осень и всю зиму. Но остался жить.

Поддерживала его почти безумная надежда – вернётся сын, свет померкших очей его. Ведь должны же услышать Боги его плач!

Хотя столько плача на земле…

***

Ранней весной по степи разнёсся топот коней. Чужих коней. Сытых, сильных, тонконогих. Один вид их говорил – далёк путь, глубоки пески пустынь, знойно солнце.

В почерневшем сгорбившемся человеке, стоявшем на пороге облезшего и словно бы нежилого дома, трудно было признать всегда красивого и статного певуна. Он устало вглядывался в приезжих, не ожидая от них ничего хорошего.

Но с чёрного, как уголь, жеребца соскользнул тоненький мальчик:

- Папочка! Я приехал, папочка!

- Боги! – Протянул дрожащие руки навстречу голосу. – Боги!

В его руки скользнуло дрожащее тельце. Они замерли, беззвучно плача в объятьях друг друга.

И тут подал голос вельможа. Истинно, Боги всемогущи. Разве ж можно оторвать родное дитя от отцовского сердца. Нехорошо поступил его сын, отняв у старого человека единственную в жизни отраду.

Поддерживаемый слугой, он тяжело опустился на кошму. На свою кошму. Побрезговал хозяйской, испачкаешь дорогие белые одежды.

Но, конечно, перед Богами все равны.

- Вы святой, позволили мне ещё раз услышать моего сладкоголосого, обнять его. Вы святой… - Дрожащим голосом говорил старик.

Вельможа довольно сощурил узкие, щелью, глаза. Боги знают, кому и как воздавать. Редкая седая бородёнка вздыбилась. Его конь покрыт тонким шёлковым златотканым ковром. Его конь теке* под седлом чёрного дерева. Только за эти две вещи, коня и ковёр, он может купить себе сто таких певунов и они будут счастливы валяться в ногах его. Эти жалкие крестьяне… высыпали вон из домов. Издали здороваются, вдалеке рассаживаются на корточки. Кивнул слуге – пусть обнесёт дешёвым вином, тёмным и пьяным. Такого они, поди, в жизни не пробовали.

А вельможа завёл. И какой глупец придумал, что его сын, благороднейший Саббах, взял мальчишку в свой гарем? Ему хватит его пятнадцати жён. Но он молод ещё, Боги ещё не дали ему детей. Вот он и взял бедняжечку, чтобы малый не умер с голоду. Чтобы обучить его игре на лютне, обуть, одеть, подкормить. Послушать его смех да песни.

Слушатели восхищённо кивают. Ведь знает же старая придворная лиса, на каких струнах играть.

Его сын даже не прикоснулся к ребёнку – мальчик подтвердит. Лишь погладил немного.

Мальчик, вздрогнув всем телом, подтвердил, вцепившись обеими руками в руку отца.

- Вы святой. Боги воздадут вам, за то, что вернули мне моего сладкоголосого. – Льёт елей на своего благодетеля отец.

Люди растроганно подтверждают. Женщины вытирают слёзы с глаз.

Но и это ещё не всё! Не гоже, говорит старый вельможа, чтобы такие сокровища, как отец с сыном бедствовали. Он не только возвратит отцу сына. Он отдаст за обиду одежду и украшения, что сейчас на ребёнке, даст ещё мешок муки и мешок масличных семечек, корчагу топлёного сала. А ещё настоящую лютню.

Мальчик ведь стал почти родным для семьи вельможи. Он такой умничка. Он такой красивый. Он как солнышко.

- Вы, как Боги, даруете счастье! – Люди, сидящие на корточках встали и склонились перед вельможей. Простодушные и сострадательные. Верящие в Богов и духов, злых и добрых. В бескорыстность вельмож.

Почти четверть века спустя, Саббах расскажет правду. Старому вельможе не нравилось, что сын забросил своих жён и всё время проводил с мальчиком. Что когда мальчишка промочил глубокой осенью ноги и сильно простыл, Саббах несколько суток не отходил от его кровати. Мальчика тогда выхаживали лучшие лекари, и денег Саббах не жалел. И тогда старый вельможа сторговался с хозяином Красного Дома* – мальчишка в обмен на табун лошадей. Младшая жена Саббаха подслушала разговор и вечером всё выложила мужу. Саббах пригрозил отцу разоблачением перед самим шадом. Он знал, что за письма лежат в шкатулке красного лака. Старый вельможа сдался. И решил вернуть мальчишку отцу. От греха подальше.

А теперь он сидел и разыгрывал доброго барина.

Но для двух сирот, для двух истосковавшихся сердец, вельможа навсегда останется добрым духом…

Когда вдали смолкнет перестук копыт и за краем земли истлеет последним отсветом солнце, мальчик упадёт на колени перед отцом:

- Я буду вашей тенью, папочка. Буду здоровьем. Буду счастьем. Только не отдавайте меня больше никому, папочка! – Слёзы намочили латанные штаны Гёзы. – Никому. Никогда.

И старый певец положит руку на русую голову сына:

- Никому. Никогда. Или пусть Боги поразят меня неверием.

А ещё через год селение выгорело дотла. И старый певун ослеп, получив шрам через всё лицо.

***

В высоком небе пел жаворонок. Старик поднял к небу умиротворённое лицо. С тех, как вернулся сын, жаворонок не перестаёт петь. Ни днём, ни ночью. Ни зимой, ни летом. Колдовская птица. В те страшные месяцы, что не было сына дома, жаворонок ни разу не пел. Даже в положенное ему время.

Уж теперь-то старик знает – почему. Не пелось его сладкоголосой птичке в золотой клетке. Будто голос пропал, - говорил сын. Запел он снова, лишь оказавшись у разорённого отцовского порога. И старый дом расцвёл, обихоженный умелыми руками сына. Снова стал цветным мир незрячего Гёзы. Он памятью сердца видел маки у колодца, жёлтый тюльпан у кошмы, золотого в лучах солнца жаворонка. И яркую синеву глаз своей Ани в глазах сына.

Ах, как прекрасен мир, когда ты счастлив!

Правда, иногда хочется на миг прозреть. Хоть один миг посмотреть на сына своими глазами. Люди говорят, что его сын ничем, кроме голоса, не похож на широкоплечего Гёзу. Что он стал вылитая мать, дорогая покойница Ани. И он знает, что люди говорят ему правду. Он и сам узнаёт в его лёгких шагах – шаги его матери. В его умелых руках – умелые, ласковые маленькие ладошки Ани. В его характере – доброту и кротость его матери.

На всю степь славились женщины древнего рода Тад. Строгой красотой лица, которое никогда не закрывали. Царственностью движений, передающихся от матери к дочери. Неповторимой женственностью. Ходят ли, сидят ли, работают – а всё кажется – танцуют.

И всё это досталось его сыну. Видно очень сильно хотела Ани доченьку.

Вот только гнал от себя чёрные мысли старый Гёза. Мысли про красавиц, схваченных а плен или украденных у отцов. И проданных в богатые гаремы. Где вольные птахи гибли. Вольные птички в золотых клетках не живут долго…

О его мальчике слава по степи идёт. Опять едут к их дому богатые люди, чтобы его сын усладил слух тягучими песнями о старине, и звонкой россыпью любовных признаний, и зажигательными дразнилками, и величавыми сказаниями о Героях. Зовут на свадьбы. Приглашают на празднества.

Но случается и так, что, едва взглянув на посланца, сын уходит в дом.

- Если позволите, отец, я не поеду. Далеко, как же вы тут один?

И отец качает головой в знак отказа. Он же не видит размеров кошелька с серебром, который ему предлагают посланцы. Зато слышит затаённый страх в голосе своего сладкоголосого.

Только вчера это было. Посланец, сам уже не молодой, хорошо позавидовал:

- Какой вы счастливый отец, Гёза.

- О-о, счастливый, счастливый! – Безмятежно согласился старый Гёза, прикрывая за сыном дверь в дом.

Счастливый – звенел жаворонок.

Счастливый – шелестела туранга.

И задрёмывая на солнышке, он подтвердил – да-да, счастливый…

2.По воду.

Руфин уходил от отца с чуть виноватым сердцем. Он даже пару раз отставал, кинув поводья на шею Остроухому. Тот и сам дорогу до колодца знает, дойдёт. Но снова догонял ослика. То ему казалось, что нехорошо, что не сказал, а то, что – сущий пустяк. Потом придёт, и они с отцом вместе посмеются.

И даже в третий раз остановился. На взгорке, через который шла тропа. Отец любит прохладную воду колодца. А в дому осталось только вода в большой корчаге. И она тёплая. Вздохнул и пошёл дальше. Раз уж трижды не вернулся, то теперь и возвращаться нельзя. Беда приключиться. Злых духов не следует дразнить. Они всегда близко, всегда настороже. А уж к нему-то, сироте, и подавно жмутся.

С маленького пригорка родное селение было видно, как на ладони. Пять домиков, крытых соломой. Камыш совсем побелел на солнце, а ведь крыши только недавно перестилали. Песок вокруг, блестит всё. Когда летнее полуденное солнце заливает дома, делается больно глазам. Если не щуриться.

Он прищурился. Когда-то от кого-то слышал, что у степняков узкие глаза, чтобы их песком не засыпало и солнце не слепило. А у него, мол, глаза не для здешних мест. Тогда он вечером спросил у отца:

- А почему же вы, отец, выбрали здешние места? Ведь родились вы далеко на юге?

- Сердце моё, - ответил отец, - потому, что твоя мать украла моё сердце.

- Но ведь и там любили ваши песни, отец.

- Да, любили. И платили много. Но там, ссылаясь на Богов, плохо относились к женщинам. А я любил твою мать. Крепко любил.

Он мысленно примеряет на себя глаза отца – чёрные, как безлунная ночь, с синеватыми белками. Чёрные шёлковые ресницы, шириной в палец. Широченные плечи, сильные пальцы, неутомимые ноги… Ах, каким бы он был красавцем!