Читаем Полуночно-синий онлайн бесплатно
Полуночно-синий
Спасаясь от прошлого, полного страхов и тайн, Катрейн сбегает из родной деревни в процветающий Делфт. Благодаря художественному таланту она устраивается на фаянсовую мануфактуру. Когда поставки дорогого китайского фарфора прекращаются, у владельца фабрики рождается дерзкий замысел – превзойти восточных мастеров. Вдохновившись голландскими пейзажами, Катрейн создает уникальные росписи глубокого синего цвета, которым будет суждено прославиться на весь мир. Но внезапно хрупкое счастье девушки омрачается чередой невзгод, а ее сердце не может выбрать между двумя братьями: дерзким Матиасом и рассудительным Эвертом. Среди узких мощеных улиц и живописных каналов, в эпоху Рембрандта и Вермеера разворачивается захватывающая история одаренной художницы. Катрейн теряет и вновь обретает свой голос, учится верить людям и рисует сине-белый мир, в котором чудо становится возможным.
Серия: Belles Lettres
Проза / Современная русская и зарубежная прозаЗнак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)
Главный редактор:
Заместитель главного редактора:
Арт-директор:
Руководитель проекта:
Литературный редактор:
Корректоры:
Дизайнер:
Верстка:
Иллюстрация на обложке:
Разработка дизайн-системы и стандартов стиля:
© 2016 Simone van der Vlugt
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026
Даже спустя неделю после похорон я чувствую в первую очередь облегчение. Понимаю, что этому нет оправдания, что мне следовало бы горевать, но не могу.
Скрестив руки на груди, я стою у двери с распахнутой верхней створкой и смотрю невидящим взглядом вдаль, на окружающие ферму луга и поля.
Всего этого вообще не должно было произойти. Возвращаясь мыслями в прошлое, я не понимаю, что на меня нашло в ту ночь, год назад. На протяжении многих лет я относилась к Говерту как к любому другому деревенскому парню, не обращая на него особого внимания. Просто-напросто не думала о нем. И не потому, что он был некрасив, – его даже можно было назвать привлекательным. Впервые я заметила это на ярмарке, когда он потянул меня танцевать и прижал к себе. Я была немного пьяна, конечно же, но не настолько, чтобы не осознавать, насколько его тело близко к моему, как тяжело он дышит и как осторожно держит меня своими сильными руками.
В каждом повороте мы соприкасались бедрами, и, пока мы лавировали между другими парами, он все крепче прижимал меня к себе. Это опьяняло еще больше. Я догадалась, что он в меня влюблен и что в том, как он, бывало, хмурил брови, неотрывно глядя на меня при встрече, выражалось не недовольство, а желание.
Неужели меня покорило его внимание ко мне? Или же, отказав многим женихам в надежде найти кого-то получше, я боялась остаться одна? А может, я и вправду влюбилась в него в тот момент?
Когда он крепко взял меня за руку и потянул за собой в укромное местечко в саду, я не сопротивлялась.
Спустя несколько месяцев, узнав, что я беременна, Говерт обрадовался и сразу же предложил пожениться. Он был неплохой партией: вдовец, около сорока лет и не без средств, но все же не совсем то, чего я желала.
Однако выбирать не приходилось. Один необдуманный поступок на ярмарке, один миг полного помутнения сознания – и мое будущее предопределено. Прощайте, мечты, прощай, шанс выбраться из деревни и начать новую жизнь.
Самое страшное, что я никак не могла вспомнить, что же такого я нашла в нем в ту ночь. Как бы то ни было, на следующее утро от этого не осталось и следа.
Спустя месяц мы поженились, а еще через шесть недель моя беременность окончилась преждевременными родами. Ребенок, мальчик, родился мертвым. С того дня прошел уже год.
Теперь и Говерт покоится в холодной темной земле. Единственное зеркало в доме развернуто к стене, и вот уже вторую неделю закрыты ставни. Сегодня я их наконец открываю. Радуюсь тому, как утренний свет разливается по комнате. В гостиной, где в течение нескольких дней было не протолкнуться от соболезнующих, непривычно тихо. Я живу в Де Рейпе всю жизнь, и поддержка родных, друзей и соседей в эти дни согревала мне душу. Только родственники мужа никак не проявились. Наверное, им тяжело смириться с тем, что после года брака с Говертом я унаследовала все его имущество. Я их понимаю, но что уж поделаешь. Видит Бог, это наследство я заслужила.
Я окидываю взглядом комнату – от круглого стола у окна до очага и мебели, которую разрисовала сама. На каменные плитки пола падает солнечный свет, но тепла от него немного: еще только начало марта. Дым от камелька поднимается вверх, к балкам, на которых подвешены колбасы и шпик, а затем идет на чердак, где еще осталась половина припасов на зиму.
Непривычно, что весь дом в моем распоряжении, но задумываться об этом некогда. Работа не ждет, и теперь, без Говерта, ее еще больше.
Несмотря на то, что у меня есть служанка и работник, дел приходится много и на мою долю. Дни недели ничем не отличаются друг от друга. Я дою коров, задаю корм свиньям и курам, вожусь в огороде, взбиваю масло и делаю сыр. Оставшееся время уходит на стирку и починку белья, на то, чтобы прясть и ткать, и иногда немного на рисование.
Порой, взглянув на отполированный до зеркального блеска бок медного котелка, в отражении я словно вижу свою маму: заплетенные косы убраны под белый чепец. Мама всегда чем-то занята, всегда уставшая. Мне двадцать пять, но я чувствую себя такой же старой, как она.
Потерпи еще немного, говорю я себе по дороге к хлеву. Траур длится всего шесть недель, ничего страшного.
Якоб, мой работник, уже начал доить коров. Он молча приветствует меня, вздернув подбородок. Я киваю ему в ответ.
– Я собираюсь наняться к Абраму Груну, – произносит он, когда я усаживаюсь на табуретку.
– Отлично.
– Вот только Яннет еще не нашла себе нового места.
– Найдет. Не здесь, так в Графте.
Какое-то время мы доим молча. Руки работают споро, молоко брызжет в ведро.
– Когда вы уезжаете? – вдруг спрашивает Якоб.
– Как только все продам. Аукцион на следующей неделе.
Якоб кивает.
– Яннет взяла бы себе маслобойную кадку. Так она сможет взбивать свое собственное масло.
– Не выйдет. Кадку я уже обещала матери.
– Вот как. Жаль.
Якоб вытаскивает ведро из-под коровы и выпрямляется. Стоит, будто хочет что-то сказать. Я смотрю на него вопросительно.
– Тут… это… насчет хозяина…
– Что такое?
– Его брат болтает всякое.
Я прекращаю доить.
– Что именно?
Якоб медлит.
– Ну говори же, Якоб.
Мой голос звучит резко, в нем сквозит нетерпение.
– Думаю, вы и сами знаете, – отвечает он и уходит.
Вчера я сделала из пахты процеженный творог. Сегодня за обедом я намазываю кисловатую массу на кусок ржаного хлеба. Якоб и Яннет сидят за столом вместе со мной. Все мы погружены в собственные мысли и не особо разговариваем.
После обеда я оставляю хозяйство на работников, а сама надеваю уличную обувь и поднимаюсь на дамбу, ведущую в Де Рейп. Моя ферма находится на обводном канале вокруг польдера[1] Бемстер, посреди болотистой низины. Чтобы добраться до дома родителей, мне нужно попасть на другую сторону деревни, и быстрее всего будет пройти через центр. Через Восточный предел я выхожу на Прямую улицу, где убогие постройки вскоре сменяются просторными домами с фасадами, выкрашенными в красный или зеленый. Ближе к середине деревни стоит даже несколько каменных домов со ступенчатыми щипцами[2] – такое впечатление, что их сюда занесло случайно.
Я то и дело здороваюсь со знакомыми, и они нерешительно приветствуют меня в ответ. Они что, меня сторонятся? Шепчутся у меня за спиной?
Оказавшись на Малой плотине, где расположена Весовая и люди снуют туда-сюда, я больше не могу обманывать себя. Да, на меня и впрямь все глазеют и перешептываются между собой за моей спиной. Лишь единицы подходят с вопросами, как у меня дела и правда ли, что я уезжаю.
Жители Де Рейпа гордятся своей деревней, где их семьи живут уже в течение нескольких поколений. Им и помыслить страшно об отъезде, здесь это почти что преступление. Но меня всегда считали чудаковатой, так что мои планы не должны их сильно удивить.
– Тот комод, который ты так красиво расписала, тоже будешь отдавать? – На меня с интересом смотрит скупщица Сибриг. – Я бы забрала.
– На следующей неделе будет аукцион, – отвечаю я с извиняющейся улыбкой и иду дальше.
Я сворачиваю на узкую Церковную улицу и выхожу из деревни. Вдали уже виднеется родительская ферма. Я добираюсь до размытой грязью дороги и ускоряю шаг.
– Мартин давеча приходил.
Склонившись над водокачкой, мама моет бидоны из-под молока. Освещенное тусклым зимним солнцем, ее лицо кажется изможденным и старым, а выпрямившись, она хватается за поясницу.
– Он хотел поговорить с тобой, но так расшумелся, что я его выпроводила.
Я беру бидон и ставлю его под струю воды.
– Услышал, что ты уезжаешь, Катрейн. Разозлился.
– С чего бы? Это мое дело.
– Да, но так быстро, сразу после похорон? Это многим кажется странным. Ну вот зачем тебе в Алкмар? У тебя есть ферма, скот, все теперь твое. От женихов отбоя нет. Вот, к примеру, Геррит. Объедините свое имущество и будете богаты.
– Я уезжаю в город.
– Чтобы служить там экономкой. А здесь была бы сама себе голова.
Я вздыхаю.
– Мы уже много раз говорили об этом, мама. Я не всегда буду экономкой. Скоплю денег, выйду замуж и останусь жить в городе.
– Да уж, ты всегда этого хотела. Еще совсем крошкой ты любила ездить с нами в город, когда мы возили сыр на рынок. Я этого никогда не понимала, да и, кроме тебя, никто туда не просился. Четыре часа в одну сторону, четыре часа в другую. И всё по воде. Только ради того, чтобы немного побыть в городе.
– А еще я плакала, когда пора было уезжать оттуда.
Мы смотрим друг на друга и улыбаемся.
– Что ж, поступай как знаешь. Ты уже не маленькая девочка, я не могу тебя удержать, – говорит мама после короткой паузы. – Вот только…
В наступившей тишине я выжидательно смотрю на нее.
– Что?
– Люди болтают…
– В деревне всегда болтают, поэтому я и хочу отсюда уехать. У меня все эти пересуды да сплетни уже в печенках сидят!
На мамином лице появляется смиренное выражение.
– Я буду по тебе скучать, – говорит она. – Но, может, тебе и впрямь лучше уехать.
Неделю спустя я распродаю свое имущество. Ферму и землю мы с Говертом арендовали, но скот и домашний скарб принадлежали нам самим. Во время аукциона, устроенного в амбаре, я наблюдаю, как мои пожитки переходят в чужие руки. Мне достается неплохая выручка: чуть больше ста гульденов. На эти деньги можно жить первое время и даже открыть собственное дело. Например, заняться росписью глиняной посуды. Это моя давняя мечта. Еще в детстве я украшала мебель узорами из свекольного сока. А потом начала использовать настоящую краску, и мне стали поступать заказы от зажиточных крестьян и именитых жителей деревни, для которых я расписывала комоды и жаровни для обогрева ног.
– Это похоже на знаменитую роспись из Хинделопена, – однажды заметил Корнелис Винк, нотариус. – У тебя талант, Трейн[3]. Ты могла бы и в городе продавать свои работы.
– Не выйдет, господин нотариус. Я ведь не член гильдии, – ответила я.
– На ежегодной ярмарке негорожанам разрешено торговать всем чем угодно. Главное, чтобы они не открывали своего дела.
И тогда я начала в редкие свободные минуты расписывать тарелки и табуретки – и они действительно хорошо продавались на ярмарке.
С тех пор я загорелась идеей переехать в город.
Из всех, кого я знаю, лишь несколько человек уехали из Де Рейпа: это были молодые парни, подавшиеся в матросы на судна Ост-Индской компании или занявшиеся китобойным промыслом. Одна девушка из Графта, соседней деревни, нашла себе место экономки в Алкмаре, и я тоже рассматриваю такой вариант. Конечно, работа прислугой не из легких, но мне хотя бы не придется жить посреди глины и тростника. В городе происходит все самое интересное, там кипит жизнь, там полно развлечений – и я хочу быть частью этого. От своих друзей Мелиса и Брехты, живущих в Алкмаре, я узнала, что одному богатому горожанину требуется экономка. Недавно, приехав в город на сырный рынок, я заодно дошла до Старого канала и предложила свои услуги. К моему удивлению и радости, меня сразу же наняли.
Стоя посреди пустого амбара, я смотрю, как утренний свет падает на глиняный пол. Все имущество, которое тут было сложено, унесли новые владельцы. У меня осталась лишь одежда да несколько украшений.
На дворе в утреннем тумане ждут братья и родители. Как единственная выжившая дочь я всегда могла рассчитывать на поддержку и защиту родных, но по лицам братьев я вижу, что мое решение покинуть деревню им совсем не по душе. Между старшим, Дирком, и младшим, Лау, целая пропасть в возрасте: у мамы было несколько выкидышей, а все прочие наши братья и сестры умерли. Может быть, именно поэтому мы с Лау так близки: на нас возлагалась надежда, что мы восполним эту утрату.
Прощание длится недолго. Я всех обнимаю, родителей дольше всего. Лау как раз едет в Алкмар по делам и составит мне компанию. Это нелишне, учитывая, сколько у меня при себе денег.
– Скоро увидимся, – говорит отец. – На следующей неделе я повезу товар в Алкмар.
– Хорошо, пап. Ты знаешь, где я поселюсь.
Последний поцелуй, последние объятия, и мы расстаемся. Лау берет под мышку мешок с моими вещами, и мы поднимаемся на Восточную дамбу, ведущую к причалу. Я пару раз оборачиваюсь и машу родным рукой. Меня охватывают разные чувства, но сожаления среди них нет.
