Читаем Половодье онлайн бесплатно

Литература стремится преодолеть однонаправленность времени. Она не совпадает с календарным чередованием дней, но зато всегда современна в стремлении полней и глубже постичь свое время. А это невозможно без осмысления вчерашнего дня, без того, чтобы прошлое, воссозданное в художественных образах, не было учтено в самосознании поколений.

Румынская литература атакует сейчас время по широкому фронту: от начала двадцатого века до наших дней, — я имею в виду ударную волну литературного процесса. В последние годы наряду с продолжающимся освоением более или менее разработанных периодов (период между войнами, война, современность) писатели обращаются к малоисследованной, весьма своеобразной области недавней истории страны: 1944—1947 годам.

Что это за годы? Этот период начинается 23 августа 1944 года, с момента свержения фашистской диктатуры Антонеску, и завершается 30 декабря 1947 года — датой конца румынской монархии и провозглашения Румынской Народной Республики. Значит, далеко не сразу после освобождения Румыния могла приступить к социалистическому преобразованию страны. Да, в условиях решающих побед Советской Армии демократические силы Румынии с каждым днем активизировались, но одновременно еще три с половиной года существовала монархия; помещики и капиталисты возлагали надежды на то, что западные союзники «не допустят» коммунистов к власти, — реакция не уступала без боя своих позиций.

В Румынии не было размежевания на белых и красных, не было фронтов гражданской войны, однако социальная борьба была острой и долгой. Румынские коммунисты с первого дня освобождения страны входили в разные, быстро сменяющиеся правительства, отстаивали свою программу, боролись с реакционным большинством, опираясь на блок демократических партий. Наследие старого преодолевалось нелегко. Устранение Антонеску произошло быстро. Но последствия его преступной деятельности еще долго тормозили развитие Румынии. Цена социального преобразования страны, очищения человеческих душ была немалой. Это было время политических контрастов. Король и буржуазия, уже не решаясь открыто выступить против коммунистов, выискивали самые коварные способы подрыва становления народной власти, пытались дискредитировать ее, извратить, разложить изнутри. Порою им удавалось вызвать смятение, беспорядки, голод и страх…

Первое демократическое правительство под председательством Петру Грозы было сформировано 6 марта 1945 года. Действие романа «Половодье» разворачивается в январе — феврале 1946 года, когда до провозглашения Румынской Народной Республики оставалось еще более полутора лет. Противоречия времени особенно резко проявлялись «на глубинке» — в периферийных районах страны. Александру Ивасюк стремится показать «экзотику» обстоятельств и человеческих судеб этих лет в четких социально-политических координатах. Писатель рисует жизнь трансильванского пограничного города, в котором «сосуществуют» три политические силы: коммунистическая (уездный комитет партии), либерально-мелкобуржуазная, лишь внешне лояльная по отношению к возглавляемому коммунистами «правительственному блоку» (префектура, прокуратура, полиция) и гангстерская (Карлик и его банда).

Если не считать доктора Шулуциу и его компании — это уже на данном этапе не сила, буржуазная оппозиция выдохлась, потеряла всякую перспективу, стала анахронизмом…

Но нет нужды подробно характеризовать роман и излагать его содержание. Хотелось лишь предварить несколькими словами предстоящее путешествие читателя в мир этого произведения, напомнить о той своеобразной исторической обстановке, которая послужила основой романа.

Остается сообщить некоторые сведения о самом авторе: Александру Ивасюк родился в 1933 году, то есть он принадлежит к тому поколению, которое с детства помнит войну и сложность первых послевоенных лет. Учился на философском факультете Бухарестского университета; первую новеллу опубликовал в 1964 году. До романа «Половодье» (1973) написал еще четыре романа, из которых наиболее известен — «Птицы» (1970). В 1975 г. вышел его новый роман «Иллюминации».

Когда эта книга была сверстана, пришла скорбная весть о том, что Александру Ивасюк трагически погиб во время землетрясения 4 марта 1977 г. в Бухаресте.

Кирилл Ковальджи

К концу войны что-то переменилось в старой госпоже Дунке, и эта перемена, неприметная для посторонних глаз и такая же непостижимая и загадочная, как неповторимость каждого древесного листка, положила конец однообразному течению ее жизни. Она перестала различать годы по определявшим жизнь событиям — войнам, изменениям границ, смене властей, социальным и экономическим взлетам и падениям. До 1945 года она, как и все, говорила: «перед войной, после войны» или «во времена императора», «до Меморандума[1], в период кризиса». Подобно тому как ее отец, доктор Т. М., один из руководителей Национальной румынской партии, говаривал: «во времена Баха, во времена Тисы Кальмана[2], до или после 1848 года». И дядюшка его, пламенный трибун из Блажа[3], тоже отсчитывал годы согласно событиям, как и все в их роду, чьи судьбы этими историческими событиями определялись. И ее дядюшка, князь, в чьем доме провела она отчасти свою молодость, — он сидел во главе стола в большом зале, украшенном портретами его предтеч на троне, тех, кто впервые вспомнил о латинских истоках нации; склонившись над старыми рукописями под высокими сводами римских библиотек, они увлеченно занимались историей, ставшей предметом их великой гордости и способом национального самоутверждения. Двести лет одержимости историей, веры в документ, копания в обнадеживающем прошлом, от которого ждали поддержки. Люди значительные оперировали веками, те, кто поменьше, отмеряли время призрачными изменениями власти.

И вдруг она устала. Будто все повернулось вспять, и она обратилась в старуху крестьянку; теперь она по-другому считала годы, и, коли было это необходимо, говорила: «После тех лютых морозов, в ту зиму, когда у меня родился второй мой мальчик», или: «После той засухи — у нас еще, помнится, тогда весь скот пал — и как раз Василе родился, мой меньшой братец». Смена погоды, климата, морозы и засухи, падеж скота и рождение людей — вот те приметы времени, которые она принимала.

С этого мгновения изменились и ее воспоминания, на которых строится обычно жизнь стариков, и сцены, далекие от великих событий, но исполненные для нее большого и таинственного смысла, ожив, наводнили ее память. Другой порядок вещей — ее собственный и ничей более — утвердился в ее жизни. Не надеясь и даже не стремясь быть понятой, старуха делилась своими смутными воспоминаниями с подростком-внуком, сыном дочери (из ее детей дочь умерла первой) — мальчиком, которого она вырастила.

Вот и сейчас она сидела в массивном кожаном кресле напротив внука и рассказывала:

— Я услышала отдаленные выстрелы на самой вершине холма. Это заяц, подумала я, он приходит в ложбину грызть плодовые деревья, а может, даже и лиса — лис в том году было много, и они истребляли матушкиных кур. И я увидела того моего брата, которого ты не знаешь; он был самый странный из всех — я увидела, как он вразвалку двинулся к холму, ружье болталось у него на ремне, а его борзая Жуно, черная сука с желтыми пятнами вокруг глаз — вроде очков, весело бежала, то обгоняя его, то отставая, и прыгала на него, радуясь охоте. Я поглядела на его широкие плечи и почувствовала гордость, что я его сестра, его любимая сестра. С отцом он не ладил, и как раз в то утро во время завтрака они поссорились, он надерзил отцу — как только он решался ему дерзить! «Ты растрачиваешь свою жизнь, — говорил отец, — а ведь ты, с твоим умом, мог быть нам большой подмогой, я возлагал на тебя огромные надежды, я думал, ты будешь гордостью нашего рода. А ты — ты ничего не делаешь, день за днем уходят у тебя попусту, ты хуже, чем предатель». Смысл отцовских слов ускользал от меня, многого я не запомнила, и даже если считать, что поняла, то все равно что-то забыла к вечеру того же дня.

Услышав выстрелы, я вышла из дому, мне было очень радостно, и я ждала, когда брат спустится с холма. Я глядела в высокое летнее небо — менее суровое в наших краях, оно хранило величавое спокойствие, нарушенное лишь этими двумя выстрелами. Никогда с тех пор — странно, вот она, жизнь человеческая! — я так не радовалась, что живу, что родилась именно там. Я стояла и ждала его, я видела, как он подходит — вначале то была черная точка под дубами, на гребне холма, потом уже можно было различить белую рубаху (из-за жары он снял пиджак), потом он появился среди яблонь.

Тут старуха замолчала, и внук, который сперва слушал ее не слишком внимательно, ясно увидел, как с холма спускается человек — вначале это просто точка, потом за деревьями старого сада становятся едва различимы его очертания; в дедовском саду мальчик был всего лишь один раз в раннем детстве и все же сохранил о нем память. Помолчав, старуха продолжала: «Одуряюще пахло черемухой» — и снова умолкла. Когда она опять заговорила, ее сухой голос звучал по-иному, и мальчик почувствовал после первого же слова, что на сей раз у рассказа будет конец более внятный.

— Сперва я не рассмотрела, что он волочит за собой. Мне только сразу бросился в глаза кровавый след — целая полоса, сверкавшая в высокой траве. Позади меня чуть приоткрылась дверь, и я поняла: мама. И вдруг я услышала ее крик — крик боли — и тут же увидела птицу. Красный клюв ее волочился по земле, длинная шея, гибкая, точно змея, извивалась, а большие крылья были широко раскинуты. Михай держал ее за ноги, и мамин испуганный крик заставил его нахмуриться. Он не остановился возле нас, но обогнул дом, и я услышала шум его шагов по парадной лестнице, услышала, как хлопнули двери — сперва входная, потом в его комнате.

Мне тоже стало страшно, и я поняла, почему вскрикнула мама. То был дурной знак — он убил аиста, — знак приближавшегося его безумия (так оно потом и случилось). Зачем бессмысленно убивать такую птицу? Не успела я опомниться от испуга и удивления, как появилась другая птица, более сильная. Вытянув шею, она летела низко над травой, над кровавым следом — это был самец убитой самки. Он подлетел к дому, обогнул его и резко взмыл вверх — аисты никогда так не летали летом, только осенью они поднимались ввысь, когда направлялись в теплые страны. Теперь это была лишь черная точка, над самым домом, и с вышины на дом наш ливнем обрушились его крики — крики другого времени года. Потом он скрылся. Я глядела на маму — словно защищаясь, она обхватила руками голову. И я безошибочно поняла все, что она знала и о чем никогда мне не говорила, как и я потом молчала обо всем этом более шестидесяти лет.

В тот же вечер Михай пристрелил и Жуно, свою черную борзую, и все поняли, что́ произошло; на следующий день я спряталась в своей комнате и накрыла подушкой голову, чтобы не слышать его гневных криков, когда за ним пришли. Через два года он умер в больнице. Может, рассудок его помрачился потому, что ему не дали жить, как хотелось? Отец превыше всего ставил долг — он так понимал жизнь и так ее прожил.

Старуха замолчала, будто пытаясь осмыслить то, что приходило ей на память. И внук ее тоже призадумался над ее рассказом; потом ему стало скучно, и он собрался было молчком, не беспокоя бабушку, выскользнуть из комнаты.

Однако в сердцах захлопнутая дверь и знакомые шаги заставили его остаться на месте, и снова ему вспомнился рассказ старухи. Он взглянул на нее, будто надеясь на защиту, но его дядюшка, столь неистово возвестивший о своем приходе, был как будто бы в хорошем настроении. Правда, соответственно своему одержимому нраву, он бывал то нежен необычайно (во всяком случае, для него), то мрачен и молчалив. Его присутствие всегда вызывало чувство неудобства, даже когда он бывал в добром расположении духа — даже тогда его приход создавал давящую атмосферу. Старуха плохо ладила с любимым своим сыном, они почти открыто враждовали.

Итак, доктор Пауль Дунка ворвался в дом, подобно буре, с шумом захлопнув за собой дверь (может быть, именно потому, что знал — это раздражает старуху). Он сделал несколько шагов, потом молча остановился посреди комнаты, обвел всех глазами и заговорил, широким театральным жестом выбросив руку вперед:

— Приветствую достопочтенное и торжественное собрание. Ибо вы есть собрание, даже если вас всего двое. Мама, твой блудный сын вернулся к очагу своих отцов и знаменитых предков!

Словно очнувшись, ото сна, старая госпожа Дунка поглядела на него в упор своими голубыми водянистыми глазами — теперь оживленные, они обрели особый, почти юношеский блеск, который мало кто уже помнил. Выражение ее лица переменилось: она вдруг все поняла — это было как откровение — и испугалась. От гнева, с которым она обычно смотрела в последнее время на сына, не осталось и следа, — впрочем, гнев и неудовольствие ее были вполне объяснимы.

Сын обратил внимание на эту перемену и сделал к матери еще один шаг, Григоре встал с кресла, и Пауль Дунка тяжело опустился на его место.

— Позвоню-ка я, чтобы накрыли к ужину. Думаю, ты голоден, — сказала старуха.

— Ничуть, я ел в городе. Но если хочешь, могу тоже посидеть за столом.

Старуха живо поднялась, прошла мимо него, едва его не задев, и дернула за шнур звонка. Служанка, одетая в крестьянское платье (обычай новый, введенный старухой в последнее время — раньше служанки одевались по-городскому, в некое подобие униформы), появилась через несколько мгновений. Старуха сказала высоким и энергичным голосом:

— Вели Корнелии накрывать на стол. Да на большой, на тот, что в столовой.